Это действительно ты или все же кто-то другой?

С Хенджином сложно. Всегда было сложно. Сколько себя Чонин помнил, Хенджин никогда легко не отказывался от своих идей, до охрипшего горла мог доказывать свою позицию и до смерти стоять на своем. И это проявлялось буквально во всем — начиная от очередной связки в танце и заканчивая банальным сном, из лап которого старшего не мог достать даже пушечный выстрел. Но Чонин справлялся. Как-то, но справлялся. Всегда смягчал острые углы в спорах с Хенджином. И не важно, кто был оппонент последнего — сам Ян или кто-то другой из группы. Чонин просто мог сделать так, чтобы спор не бил ни по одной стороне и не приносил никому боли. I.N всегда знал, где находится Хенджин. И не важно, где они были — в Сеуле, в Пусане, в Чеджу или даже в каком-то новом и незнакомом городе — Ян, стоило группе потерять того, кого казалось, потерять достаточно трудно, лишь тяжело вздыхал и шёл на поиски Хвана. И всегда находил его — в магазине, в кафе, в парке или на качелях. Хенджин всегда находился в разных местах и ни разу не повторялся, всякий раз ожидая, когда Чонин, поддерживающий его игру в прятки, найдет его(по крайней мере, I.N хотел в это верить). Макнэ всегда мог найти слова для утешения Хвана. Эта "drama queen" могла кого угодно вывести из себя, и Чонин не исключение. Однако почему-то именно ему слезы и любое эмоциональное проявление эмоций Хвана не казались уж насколько доставучими и ужасными, что хотелось бы "прибить этого идиота, запихнув в него салфетки и зажарив в духовке живьем". После таких слов Минхо Хенджин, наоборот, начинал ещё больше истерить, и I.N всегда, с привычным и ему, и всем тяжелым вздохом, шел успокаивать старшего. Всегда было достаточно пары слов и редких поглаживай по плечу, а иногда по голове, чтобы Хван замолкал и с всегда громких вскриков переходил на редкий бубнеж, сопровождаемый прикрытыми от удовольствия глазами и макушкой, которой Хенджин, словно кот, тыкался в поглаживающую его руку. Чонина уже ничего не смущает. Он привык. Но к кое-чему мир все же не готовил его. К некоторым вещам Ян просто не мог привыкнуть, так как их не было. Буквально никогда. В такие моменты становилось страшно и за себя, и за хёна, и за остальных участников группы. Чонин молил всех богов, чтобы таких ситуаций не было, чтобы не пришлось думать о том, как успокоить всех и вся вокруг. Но боги, как известно, глухи у нашим мольбам, даже самым отчаянным. Даже самым разбитым и сломленным. Именно таким нашел Хенджина Чонин. Именно такой Хван заставил Яна оцепенеть и впасть в небольшую панику. I.N никогда не видел, чтобы Хенджин рыдал. Младший не раз наблюдал за тем, как Хван пускает пару слезинок из-за смеха или плачет над грустным моментом в дораме или фильме, но чтобы рыдал — никогда. Для Яна это было слишком большим потрясением. Это произошло незадолго до их камбека, за несколько дней что-ли, Чонин сейчас точно не вспомнит, просто в тот день младший, вернувшись в общежитие и отдохнув, понял, что не может так просто лежать и спать и что ему нужно срочно еще раз отрепетировать вечно проблемный элемент в хореографии. Ёнбок и Сынмин лишь кивают на вылетающего в коридор младшего, что буквально на ходу пытался влезть в огромное худи, ранее принадлежавшее кому-то из хёнов, но после поездки на Чеджу гордо присвоенное себе, а Минхо говорит, чтоб тот не перетруждался, и просит не спешить, зал от него никуда не убежит. Но Чонина было не остановить, он в каком-то забвении летел в тренировочный корпус, с грохотом открывая все двери и застывая у одной — ведущей непосредственно в зал. В зал, в который почему-то приоткрыта дверь. В зал, в котором почему-то горел свет. В зал, из которого раздавались лишь всхлипы. Чонин, до сих пор пораженный, подходит ближе и заглядывает в небольшую щелку в надежде узнать — кому это тоже не спится и кто решил поделиться своими слезами в комнате с множеством зеркал, а не, например, в комнате. Хенджин. Чонин в удивлении распахивает глаза. Почему-то Хвана он ожидал увидеть меньше всего. Ян всегда был уверен, что Хенджин не похож на человека, которого можно сломать. Ёнбок — да, Джисон — однозначно да, да даже Бан Чана младшему было легко представить сломленным, но Хенджина, Хван Хенджина, сложно, даже невозможно. Но судьба может быть зла, и может быть именно поэтому, Чонин сейчас тайком наблюдает за одним из своих товарищей по команде. Хенджин сидел посреди зала, подтянув ноги к груди, обхватывая их своими длинными руками и пряча лицо в коленях в попытках хоть как-то заглушить свой плач. Получалось из рук вон плохо. Чонин не раз видел, как Хван плакал и знал, что то была привычная для этого поза, но сейчас что-то будто говорило о том, что это не просто плач, что не из-за грустного видео про одинокого щеночка его хён сейчас плачет рыдает. Сейчас Хван казался меньше и хрупче, чем он есть на самом деле. Он выглядел так, будто разбитая множество раз и столько же раз склеенная статуэтка, которая если рассыплется в очередной раз уже не сможет быть починена. Он был похож на то самое разбитое и обжёгшееся множество раз сердце, что каждый раз доверялось людям и ранилось вновь, но не теряло надежду, однако не осознавшего, что момент, когда даже у него закончилась любовь, уже наступил, и одно неверное слово или взгляд разобьет его куда сильнее и больнее, чем прежде. Хенджин сейчас напоминал того маленького одинокого мальчика из фильмов, что забившись в угол комнаты, плакал под ссоры родителей в соседней комнате или творящийся за окном конец света. Хван выглядел слишком неестественно для себя. По крайней мере, так думал Чонин. Он не привык видеть хёна таким. Таким разбитым и сломленным. Таким брошенным. Чонин потряс головой, стараясь выкинуть это слово, однако почему-то именно оно лучше всего объясняло то, как выглядел подозрительно затихший пару минут назад Хван. — Я знаю, что ты здесь — голос Хенджина звучит надтреснуто, а уставший взгляд направлен в зеркало, через которое старший и смотрит на наблюдавшего за ним через щель Чонина. — Я знаю, что ты там, Йенни. Уйди отсюда, пожалуйста. Чонин замирает. Это был первый раз, когда хён не просит его остаться, не притягивает ближе в попытках обняться, а, наоборот, отталкивает. Узел в груди, что затягивался еще с первых секунд подглядываний, затягивается еще больше, давя насколько сильно, что казалось ноги готовы подкоситься, а голова отключиться от недостатка воздуха. Наверное, в обычные дни Чонин был бы и счастлив услышать это предложение и с превеликой радостью бы сбежал куда-нибудь подальше от хёна, но не сейчас. Сейчас, I.N думал, если он уйдет, то поступит неправильно. Абсолютно неправильно. Именно поэтому, вместо того, чтобы развернуться и уйти, Чонин заходит в зал, прикрывая за собой дверь, и медленно приближается к Хенджину, что все время не сводил своего взгляда с зеркала и неотрывно наблюдал за действиями младшего. Все также аккуратно и неспеша, Ян опускается рядом с Хваном и осторожно утягивает его в свои объятья, пряча его голову где-то в себя то ли на груди, то ли на плече — Чонину было как-то все равно сейчас на это. Хенджин в его руках замирает, перестает всхлипывать и кажется дышать, крепче сжимает собственные ладони в кулаки, до кровавых ранок от ногтей, и закусывая губу до алых капель на ней. Лишь только новые и новые слезы катятся из чужих глаз, теряясь и впитываясь в кофту Чонина. — Что случилось? — шепотом спрашивает Ян. Он не хочет говорить сейчас своим обычным тоном. Попросту не может, не сейчас, когда Хенджин находится в его объятьях, с помощью которых Чонин пытается его успокоить. — Ничего, Йенни, ничего особенного, — совсем тихо, почти не слышно, шепчет в ответ Хван. — Если это было бы действительно "ничего", то ты бы не рыдал сейчас в одиночестве в пустом зале, или по крайней мере уже рассказал бы мне обо всем, — Чонин не напирает, но словно молит Хвана открыться ему. А тот молчит, вновь закусывает израненную губу, отводит заплаканный взгляд и не говорит ни слова. И это ранит, безумно. Полощет ножом по сердцу, бьёт тупым гвоздем в душу, оставляет раненое тело истекать с пулей в груди. — Хён. Расскажи мне, что случилось? — Чонин не оставляет попыток узнать, что же довело Хвана до такого состояния, чтобы хоть как-нибудь помочь ему — Все в порядке, Йенни. Я просто устал, — до сих пор шепотом, на грани слышимости, говорит Хенджин и прикрывает глаза. Чонин лишь в очередной раз за все время знакомства с Хенджином делает тяжелый вздох и погружается в свои мысли на минуту. Буквально. После же Хван аккуратно отталкивает Яна от себя. Отодвигает, хотя обычно никогда так до этого не делал. Молча встаёт с места, собирает свои разбросанные вещи и уходит. Уходит, даже не посмотрев на застывшего Чонина. Уходит, даже не бросив мимолётного взгляда даже в одно из поганых зеркал, висящих в зале. Уходит и оставляет Яна одного. Чонину хочется плакать, но еще больше хочется смеяться в истеричном припадке от незнания и непонимания того, что только что произошло, что случилось с хёном и почему решение не идти за ним, а остаться с зале кажется таким правильным, но при этом таким ужасным и ошибочным.

***

Хенджин не изменился. Совсем. Чонин ожидал, что после того дня хён будет слишком уставшим, опухшим или хотя бы не таким энергичным, чем обычно. Но нет, Хенджин вел себя как и прежде — все также отдавал себя всего хореографии, все также налетал на еду в обед, все также подшучивал над Чанбином и Минхо, получая от последнего, и все также жался и прятался за Чонином, ища спасения. Яну казалось, что после той ночи Хван должен был хотя бы немного по-другому начать относиться к нему. Но ничего не произошло. Совершенно. И это пугало. Чонин, ставший вечерам запираться в своей комнате, думал над этим — над нынешним и прошлым поведениями Хвана, над его слезами — и раздумывая над тем, что же в итоге заставило Хенджина впасть в истерику. Ян думал долго, безумно долго, но совершенно не мог ничего понять. Каким бы громким и отзывчивым не был хён, Чонин не знал о нем абсолютно ничего. Только какие-то общие факты, которые есть буквально на каждой страничке айдола или любой другой медийной личности. Но Чонин не знал ничего о том, что творится в душе Хвана. Он никогда не заглядывал за его улыбку, смех и слезы, так как не считал это нужным и думал, что он и так достаточно знает хёна. Видимо нет. Чонин, походу, стал слишком сильно погружаться в такие мысли, раз в один день после концерта Минхо его припечатывает к стене одной фразой: — По возвращению в общежитие нас с тобой ждет разговор. Чонин пугается. Безумно сильно пугается, и еще больше его охватывает мандраж, когда вечер все же наступает, когда Ёнбок и Сынмин скрываются за дверьми комнат и в гостиной не остается никого, кроме него и развалившегося на диване Минхо. — Что у тебя случилось? — буквально сразу, с ноги как он любит, начинает Ли. — Совершенно не понимаю о чем ты, — Чонин улыбается. Не неловко, а искренне с неподдельным удивлением в глазах и жестах. — Чонин, — хмурится танцор. — Ты можешь обманывать кого угодно — стафф, ребят, себя, но даже не пытайся провести меня, — взгляд Минхо кошачий, завораживающий, но от этого не менее опасный. Старший смотрит на Чонина словно на добычу, так будто через секунду набросится и перегрызет ему горло, от такого I.N невольно сглатывает. — Но я действительно не понимаю о чем ты, хён, — все еще продолжает строить из себя дурачка Ян, получая в ответ короткий выдох и долетевший обрывок фразы: "…сапога пара…" — Ты что-то сказал Минхо-хён? — Я говорю, что вы два сапога пара. Что ты, что Хенджин. Хотя тут скорее два идиота будет, — Чонин вздрагивает и совершенно не замечает эмоции в глазах Минхо, что повернул голову и теперь смотрел в потолок, местами украшенного люминесцентными, светящимися в темноте, даже в такой небольшой как сейчас, зеленым звездами. — Ч…что ты имеешь в виду? — голос Чонина все же дает слабину и трескается. — Вы с Хенджином похожи. По крайней мере сейчас, пытаясь скрыть свои мысли свое состояние последние несколько дней, — "а кто-то и не дней" не озвучивает до конца мысли Минхо, но Чонину кажется больше и не надо, он и так знает, догадывается. — И если с Хенджином пытаться выяснить что-то гиблая задача, то достучаться до тебя значительно проще, — Чонин немного склоняет голову вбок, ожидая продолжения и не перебивая. — Не думал, что расскажу это хоть кому-то, но с Хенджином сложно. И я не про его упрямство или яркие эмоции. И говорю я не про того Хвана, которого мы видим постоянно на сцене, или на тренировках, или после них. Я про настоящего Хенджина, — Минхо прикрывает глаза, накрывая те рукой. — Про того Хенджина, которого ты увидел. А я знаю, что ты его видел. Слишком разбитого и сломленного, но при этом постоянно улыбающегося и ведущего себя так, будто ничего не произошло и попросту не может произойти, — Минхо замолкает, переводя дух, и чуть смещает руку, чтобы глядеть на разрисованный потолок. — Эти звезды нарисовал Хенджин, — Чонин тут же вскидывает голову наверх, смотря на них. — Я не вспомню, о чем мы тогда говорили. Вроде бы о любви, а вроде бы и предавались каким-то слезам и поцелуям, — при последнем Ян закашливается и с широко раскрытыми глазами смотрит на хёна. — Что-то не так? Ах да, вы ж не знали, что мы встречались. — П…п… подожди! То есть ты, Минхо-хён и Хенджин-хён…, — у I.N почему-то заканчиваются слова и весь воздух в легких, чтобы произвести заветное слово. — Да. Мы встречались. Два года прошу заметить. Вот тут Чонин не выдерживает и открывает рот, пытаясь осознать данную информацию. Два года! Два года его хёны встречались друг с другом, а никто этого так и не понял — ни стафф, ни ребята из команды, ни даже Джисон, что на удивление чутко чувствовал такие моменты. — Н…но как? — Не знаю, — пожимает плечами Минхо, — оно как-то само у нас получилось. Началось, наверное, со времен трейни, потом подзабыли как-то, а потом во время одного из камбеков вновь почувствовали все и решили попробовать и скрываться. Как видишь, скрывали мы хорошо, но все остальное видимо было не очень. Удивлен? — Безумно, — Чонин действительно был шокирован. Он никогда не думал, что кто-то из его хёнов может с кем-то встречаться, так тут еще и друг с другом оказывается! — А почему вы расстались? — Как-нибудь потом расскажу или Хенджин это сделает. Мы же сейчас тут сидим в первую очередь из-за него. Когда? — Что? — Когда ты его видел? — Минхо даже не надо продолжать фразу, чтобы Чонин понял о каком именно моменте тот спрашивал. — Около месяца, — Минхо слегка присвистывает, явно удивляясь. — Воу. Ты долго держишься. Безумно. Я буквально через два дня как только увидел его припер к стенке с требованием рассказать мне все, — Минхо вздыхает, безумно грустно приподнимая уголки губ. — До сих пор жалею если честно. Наверное было бы лучше, расскажи о мне сам, когда был бы готов. Но есть одна проблема, Хенджин никогда не готов. И никогда не будет. Он всю жизнь думает о том, что его эмоции и проблемы — это его эмоции и проблемы и просить о помощи нельзя. Неправильно. А потому Джинни, — ласковое обращение режет слух, но при этом кажется таким нужным в данный момент, — никогда ничего и никому не говорил. Всегда прятал свои эмоции в себе, также как и прячет до сих пор свои травмы. С улыбкой говорит, что все хорошо и продолжает играть свою роль дальше, совершенно не замечая, что он уже почти сросся с маской веселого мальчика, у которого никогда не бывает проблем, — Минхо замолкает, и Чонин ждет продолжения, но тот молчит и лишь в очередной раз прикрывает глаза, из которых катится по небольшой одинокой слезинке, что тут же оказались утерты прикрывавшей глаза рукой. — Джинни всегда сложно открываться людям. Он и мне по началу не хотел ничего говорить, но я не оставил ему выбора. И знаешь я жалею об этом до сих пор. Не потому что я не могу справиться с этим, а потому что Хенджин попросту не мог мне тогда доверять и после того случая не может доверять до сих пор. О его состоянии я знаю лишь по его поведению и привычкам и то, он уже отточил те до совершенства, что я начинаю иногда сомневаться в правильности своих мыслей. Чонин-а, — младший кивает, стоит заслышать свое имя, — продолжай быть близким с Джинни. Он тебе откроется. Не дави на него так, как это сделал я. Просто будь постоянно рядом и жди. Просто жди. Ведь это все, что ты можешь сейчас делать, — с этими словами Минхо поднимается с дивана и идет в свою комнату. И только в дверях останавливается и обернувшись просит, даже молит: — Стань ему тем, кем ему не смог стать я. И уходит, а Чонин остается один в гостиной, наедине со своими мыслями, рассказом Минхо и его последней фразой. Что явно значила довольно много и для Лино, и для Хенджина, и теперь видимо для Чонина. Последний еще несколько минут провел в гостиной, после же все же уходя в свою комнату. И лишь Феликс, ставший случайным свидетелем их разговора, удрученно качает головой, понимая, что они выбрали слишком сложного для своего первого понимания человека

***

— Хён! — радостно кричит Чонин, в один день залетая в студию, и буквально запрыгивает на Хенджина, оплетая того всеми конечностями. — С праздником, старик! — С каким это? — со смешком интересуется удивленный поведением Яна Хван. — Как это какой? День матери сегодня, а у тебя вообще-то двое детей, — тыча в Бан Чана и в Чанбина как само собой разумеющееся заявляет Чонин, заставляя почти всех пустить смешок, а кого-то даже засмеяться в голос. — А как же Минхо? — Хенджин выразительно выгибает бровь, с улыбкой кидая взгляд на названного и получая немую угрозу в ответ. — Он же тоже у нас мать, вон какого солнышка, — кивает в сторону Феликса Хван, чуть подкидывая ойкнувшего от этого макнэ и перехватывая его по удобнее. — Или ты, например. Во какая бойкая бабушка у внуков. — Я сестра Лино! — гордо вздергивая нос, заявляет Чонин. — А Минхо не считается, так как Феликс у нас дедушка. И ничего не хочу слышать. Я не хочу быть больше бабушкой. Хочу быть молоденькой девушкой, динамищей твоего сына, — говорит Ян, игнорируя шуточно-возмущенное "Эй" со стороны Чанбина. — Надо же как-то к его матери подступиться. И тут Хенджин не выдерживает и взрывается смехом, не тем колокольчиком, которым он звучит на прямых трансляциях или концертах, а самым настоящим криком гиены, которая говорит о максимальной степени веселья его владельца. И Чонин улыбается в ответ, также начиная смеяться, после чего к ним подключается уже вся оставшаяся группа. Если честно, с того дня, когда произошел разговор с Минхо, Чонин так и не нашел в себе сил поговорить с Хенджином еще хотя бы раз. Для этого надо было бы остаться наедине. Такие моменты были, но они либо были слишком неудобными для такого разговора, либо рядом все же постоянно кто-то да находился, чаще всего это был Ёнбок, который в последнее время вновь стал липнуть ко всем подряд, в частности к Хенджину, ведь тот "большой и его очень приятно обнимать". На эти слова Хван лишь смеялся, обнимая младшего в ответ. Чонину в такие моменты ничего не оставалось, кроме как отступить и ожидать другого удобного случая. Но удобного случая не было, потому что они были то на съемках, то на репетициях, то еще где-то. К Хенджину было просто невозможно подступиться, никак абсолютно. До одного дня. Чанбин видимо решил, что у него невообразимо крутая идея, а еще что он главный в общежитии, где жили 3RACHA и Хенджин, а потому в конце одной тренировки гордо объявил, что сегодня все собираются у них для просмотра какого-то нового фильма. Все возражения и возмущения Со игнорировал и заявлял, что посещение обязательно и что те, кто не хочет смотреть фильм могут поспать, но провести этот вечер они должны всей группой вместе. И если 3RACHA и DANCERACHA еще смирились с этим предложением, то VOCALRACHA ни в какую не хотели уступать хотелкам Чанбина вечер, когда они могли спокойно отдохнуть и расслабиться. — Пошли, — силком вытаскивая обоих вокалистов, бубнит Феликс. — Чанбин-хён прав, и мы слишком мало проводим время всей командой вне камер и тренировок. — Оставь ты уже наши грешные души, — молит Чонин в надежде остаться в комнате в одиночестве, а не в кругу остальных участников группы. Сынмин, уже сидящий на диване рядом с Минхо, лишь смеется с макнэ, после же начиная помогать Феликсу вытащить Яна. С горем пополам, их компашка смогла выгнать Чонина из комнаты, а потому они дружно шли в сторону соседнего общежития, что встретило их подозрительной тишиной в блоке их сокомандников. Это было слишком странно при условии того, что в нем проживали Джисон и Чанбин, а еще и присоединяющийся иногда к их шумным "играм" Хенджин. Минхо, как самый старший и смелый, открывает дверь в их общую гостиную, в которой сейчас явно творилась какая-то чертовщина. На полу то тут, то там валялись чьи-то вещи, в основном футболки, но также были и рамки с фотографиями, и несколько книг. На подоконниках, разных тумбочках и полу, в общем везде, где не оказалось вещей, стояли горшки с различными цветами, а где-то даже с так любимыми Хенджину кактусами. Возле дверей стояло несколько пакетов, судя по всему с напитками и закусками на всех. Но это было вообще ничего по сравнению с картиной, что творилась посреди комнаты. В одном из кресел развалившись сидел Бан Чан и прикладывал судя по всему пакет со льдом к покрасневшей щеке. Вид у лидера вообще был какой-то побитый — будто он за несколько минут до этого попал в ураган, прошел войну и пережил еще драки три сверху. А то, что творилось на диване вообще будто не поддавалось объяснению. Чонин, просунувший свою голову, с удивлением вскрикивает: — Что за чертовщина?! Возня на диване на секунду замирает, чтобы потом тут же продолжиться скулежом и мычанием. Туда было страшно смотреть. На диване с видами побитых собак лежали Джисон и Чанбин. Связанные. С заткнутыми ртами. Так еще и сложенные аккуратно друг на дружку, чтобы не занимать много места, но и при этом не раздавить друг друга. Оба парня выглядят весьма потрепано, особенно Хан, с которым видимо закончили драться совсем недавно. А во главе всего этого бедлама, а если быть точнее на вышине, восседает Хенджин, скрестивший руки на груди и обиженно вздернув подбородок. Джисон, на котором сидел Хван, начинает брыкаться в попытках хотя бы скинуть танцора с себя, однако почти тут же оказывается утихомирен ударом находящегося в руке журнала, который до этого ребята с другого общежития не видели, по голове. Чанбин, видимо смирившийся со своей участью, лишь поднимает взгляд, замечая других участников группы в дверях, и начиная мычать и дергать головой в сторону Хвана, и получая уже свою порцию люлей от него. — Что тут вообще происходит? — спрашивает все еще удивленный Феликс, наконец заходя в комнату и подходя к Бан Чану. — Что с тобой? — Чанбин слегка не рассчитал траекторию и случайно задел меня, — кивает лидер, осматривая всех и задерживая взгляд на снимающем все это Сынмине, посылает тому мысленные сигналы, которые видимо тот успешно уловил, раз отвечает знаком “ок”. — А по поводу того, что тут произошло… Разве не будет логичнее спросить об этом самих виновников торжества? — Для этого надо послушать все истории. А значит развязывать тех двоих. Я не хочу, — довольно улыбается Минхо, падая во второе свободное кресло в гостиной и глядя на эту странную пирамиду, которая никак не распадается, ведь любое движение и возмущение тут же пресекается злобным взглядом и тяжелым ударом от Хенджина. — Так что будь добр рассказать, что же произошло. — Ккум пал жертвой храбрых — Ккум это? — вместо ответа Феликсу Бан Чан кивает куда-то в сторону. Оба Ли смотрят в ту сторону, где уже на корточках сидит Чонин и небрежно убирает грязь с пола. Однако макнэ был предельно осторожен с чем-то другим, чем-то более важным и оказавшимся в грязи. Поднимаясь на ноги и разворачиваясь, Чонин в упор смотрит на Хенджина, продолжающего лупить уже вновь затихших парней, и держит в руках маленький… — Кактус? Он так себя повел из-за кактуса? — оба Ли переглядываются и пытаются понять, как обычный цветок мог стать причиной такого погрома. Удивительно даже, что мебель осталась цела. — Я тоже не понимаю, почему он так взъелся из-за простого кактуса?! — наконец-то выплюнув кляп, на деле оказавшейся чьей-то футболкой, восклицает Хан, и тут же вновь со всей дури получает по башке. — Больно, черт возьми! Чего ты так обозлился из-за этого просто цветка?! У нас же их куча! Он лишь один из множества таких же?! — Джисон после этих слов получает еще несколько ударов журналом по голове и несколько по ягодицам, причем таким будто он маленький ребенок, которого наказывает мать. — Я иногда даже сомневаюсь, что они только в skz family семью играют. В жизни как будто ничего не меняется. Кроме ролей Хана и Бан Чана, — шепчет оказавшийся рядом со зрителями Сынмин. — Хан будто ребенок, а Бан Чан уже муж. — Все возможно, — шепчет в отчет Чонин, продолжая держать кактус и вслушиваясь в громкие возмущения Хана и крик, первый за вечер, Хенджина — Это не просто цветок, скотина ты бездушная! — каждое слово сопровождается ударом журнала то по Хану, то по затихшему Чанбину. — Ккум никогда не был и не будет одним из множества таких же цветов в нашем общежитии. Это все равно, если я скажу, что все твои любимые персонажи — это простая картинка и не стоит по ним так фанатеть или если я начну называть все твои новые песни никакими, так как это будут еще одни из множества таких же написанных тобой песен. Молчать! — видя, что Хан хочет что-то возразить, Хван повышает голос на пару тонов, вновь хлестая того журналом и вновь запихивая тому футболку в рот. — Ккум — это первый подарок от Инни после переезда в новое общежитие! Ккум — это часть меня и моей жизни! А вы… Вы… Ироды! — Хенджин перестает сдерживаться, а также калечить парней, скатывается на пол и начинает плакать. После же вставая и со стекающими по щекам слезам, подходит к Чонину и аккуратно и бережно забирает Ккум и уходит в свою комнату, явно закрываясь в ней. Ребята из соседнего общежития, узнавшие причину, теперь тоже недовольно косятся на провинившихся, пока Лино с каким-то обреченным видом не начинает их развязывать. Однако казалось двухминутное дело немного затягивается, потому что, как оказалось, Хенджин делал офигеть какие прочные морские узлы. “И где только научился?” — мысленного ругается Ли-старший, расправляясь с веревкой. — “А она черт возьми у Джинни откуда?!” Уже освободившиеся парни послушали небольшую лекцию от Бан Чана и Лино, что им следует быть аккуратнее, не только с вещами, но и со словами, особенно зная характер их хорька и его умение обижаться и дуться. Чанбин и Джисон покивали и смиренно опустили головы, после чего пошли к комнате танцора. Со еще извинился перед Бан Чаном за удар, на что пострадавший лишь махнул рукой мол “Успокойся, не страшно”. И с помятым видом начали стучаться в комнату Хвана, чтобы извиниться, но ничего не услышали в ответ на свои слова и просьбы, пока к ним не подошел Чонин и не попросил поговорить с ними. — Не могу, Инни. Они же испортили твой подарок. — Будет тебе, хён. Я тебе готов еще сотню таких же кактусов купить, не стоит обижаться на Чанбин-хёна и Джисон-хёна — Но они не Ккум, — не сдается Хенджин, тоскуя по своему другу. — Они никогда не смогут заменить его. — А мы и не будем пытаться заменить его, — Чонин оборачивается, слыша шорох позади. Оказывается, пока их четверка пытается выяснить отношения — наладить контакт к хорьком — остальные решили прибраться. — Мы лишь пополним твою коллекцию, чтобы и тебе, и Ккуму было легче и лучше. Открой, хён. Сейчас мы посадим его в, — Чонин вертит головой по сторонам, замечая конфетницу и хватая ее, — в небольшую пиалочку, а завтра пойдем и купим ему новый горшочек и новых друзей. И все с Ккумом будет хорошо. И землю обновим и друзей ему заведем. За дверью все подозрительно затихает, также как и в гостиной. Все замирают в ожидании. Эту тишину нарушает тихий щелчок и скрип петель. В небольшую щель между стеной и дверью смотрит Хенджин с заплаканными глазами и тихо-тихо спрашивает: — Правда? — Готов поклясться своим голосом — Нет! — Хван резко открывает дверь, налетая на Яна, что даже пошатнулся от такого напора. — Не стоит клясться своим голосом. И тебе вообще не стоит ничем клясться. Достаточно было простого “правда”. Ведь тебе я готов верить всегда, — носом тычась куда-то в шею младшего, шепчет Хенджин и крепко-крепко сжимает того в объятьях. — Хорошо, не буду, — смеется Чонин, бросая взгляд на Джисона и Чанбина, что начали на перебой извиняться перед игнорирующим их Хенджином. Хван еще полвечера динамил парней, пока на какой-то минуте фильма не бросил в тех по банке газировки, стоило тем захныкать о жажде и сладком. Радостные парни, принявшие это за знак того, что их простили, навалились на Хенджина и зажали того в объятиях, из которых тот активно пытался выбраться. И сумев это сделать, вновь сбежал в комнату, в которой лежал до сих пор никуда не посаженный Ккум. Чонин честно пытался вникать в фильм, но быстро забил на это, мышкой прошмыгивая в комнату танцора, совершенно не замечая взглядов двух Ли на себе. — Ты как? — прикрывая за собой дверь, интересуется Чонин и смотрит на то, как Хенджин со всей возможной аккуратностью возится с маленьким кактусом. — Помочь? — Не стоит, я почти закончил — и правда, Хван совсем немного еще проводит времени с кактусом, с радостным вскриком поднимая своего друга в новом горшке-конфетнице. — А ему даже идет эта тара. Думаю, новый горшочек Ккуму больше не нужен, а вот Хану конфетница очень даже, — задумчиво бубнит Хенджин, поворачиваясь с Чонину. — Как думаешь, сколько Ккум еще со мной проживет? — Тысячу лет, — улыбается Ян, фыркая — Но ведь я не проживу столько! — Хенджин в шоке раскрывается глаза и хихикает, ставя кактус на стол, на котором стояло еще два цветка. — А ты хотел бы? Ради Ккума? — Я бы хотел ради тебя, — бросает Хенджин, тут же прикусывая язык. Ян в удивлении хлопает глазами и неловко краснеет, прикрываясь рукой. Сам Хван не лучше, также стоит весь покрасневший, неловко переминаясь с ноги на ногу. — А ты позволишь? — Что? — Хенджин непонимающе хлопает глазами, глядя на красного макнэ. — Позволишь провести с тобой тысячу лет? — Чонину неловко, безумно неловко. Ведь все эти фразы они до безумия смущающие. Хенджин улыбается, глядя на макнэ и подойдя поближе, треплет его по взъерошенной макушке — Сложно сказать вот так сразу про тысячу лет, но еще четверть жизни точно. Дальше я пока заглядывать не готов, — Хенджин падает на кровать, отползая и опираясь спиной о стену, и расслабляется. — Думаю, мне и этого хватит с головой, — Уверен? — I.N аккуратно лезет за Хваном, залезая в его объятья. — Если честно не очень, — шепотом отвечает Чонин, прижимаясь ближе к Хенджину и прикрывая глаза Приятная тишина окутывает парней, расслабляя и даря какое-то чувство безопасности и спокойствия. — Хенджин, — несколько минут, а может бы и чуть больше, спустя зовет Ян. — М? — сонно отзывается уже успевший слегка задремать Хван. — Давай поговорим, — Чонин открывается от чужого плеча и садится, глядя прямо в темные глаза Хенджина. — О чем, Чонина-а? — О тебе? — А что обо мне говорить? — Хенджин в непонимании склоняет голову к плечу словно небольшая сова и смотрит с таким изумлением и удивлением во взгляде, что Ян едва не ведется на это. — Ты прекрасно знаешь про что я говорю, хён, — Ян хмурится, не сводя взгляда со старшего, что продолжает свою игру в непонимание. — Нисколько, Чонин. Не расскажешь? — Хенджин, — вздыхает Ян, обнимая парня за талию и утыкаясь тому в живот, также чувствуя чужие руки на спине. — Я понимаю, что твои проблемы — это твои проблемы, но прошу, позволь им все же стать и частью моих проблем, — Чонин на каком-то подсознательном уровне чувствует, как вздрагивает Хенджин, даже если и тело того осталось неподвижным, а мягкие поглаживания так и не сбились ни на секунду. — Пожалуйста — Прости, Чонин, — Ян замирает слыша безумную и тянущую сердце печаль в своем имени, сказанном Хенджином. — Может быть когда-нибудь потом, но явно не сейчас. Прости. Когда-нибудь я буду готов, когда-нибудь, но не сейчас. — Все в порядке. Главное, что ты пытаешься. Спасибо. Спасибо, что ты пытаешься мне доверять. — Я доверяю тебе, Чонин. Больше всех. Больше чем кому-либо. Доверяю даже больше, чем Минхо, — вновь с горечью в голосе произносит только теперь чужое имя Хенджин. Голос не ломается, не хрипит, но что-то в нем такое печальное и больное, что на душе образовывается камень, на сердце — дыра. — Но не больше, чем себе, — шутит Ян, точнее пытается. — Намного больше, чем себе. В первую очередь я стал тебе доверять больше, чем себе. “Ведь себе я никогда не мог доверять” Эти слова так и остаются висеть несказанными в воздухе, после растворяясь в нем же и оставаясь уже видимо навсегда. Как и многие слова, которые хотелось сказать, но не получалось. Или не все. — Мне сложно доверять людям, сложно открываться и ты это прекрасно знаешь. Но есть кое-что, что я хотел бы сказать тебе давно. Только прошу не отталкивай меня после этого. — Почему это я должен отталкивать тебя? — Чонин отрывается от Хенджина, смотря тому в глаза. — Чтобы ты ни сказал, я всегда буду ря… — Я люблю тебя — Что? — Я люблю тебя, Чонин. Прости