Исцеление в лучшем виде

Депрессивный и зябкий сентябрь нагрянул неожиданно, уничтожив все остатки частых теплых ветров; холод, вызывающий дрожь во всём теле, болезненно въелся в кожу. Летняя атмосфера, хоть и немного, но помогала отвлечься от учебной рутины в школе пацанок и измучивающих испытаний. Каждую ночь — дома; ещё не попав на проект — Света забиралась на крышу старого заброшенного сарая, чтобы встретить рассвет. И каждый раз тяга в уединении становилась всё более ощутимой. В тёмном и безжалостном небе виднелись россыпи мерцающих звёзд, притягивающих взгляд; людские разговоры, надоевшие за день, рассеивались из памяти так же стремительно, как пыль в воздухе. В проводных — таких родных, что Света умрёт быстрее, чем новые приобретёт — наушниках доносился мелодичный голос Саши, который она записывала в голосовых сообщениях.  Саша не её девушка. Почти. У них свободные отношения. И если Свету это устраивает, то Сашу... тоже. Она ведь сама согласилась на это. Неживая — фамилия Саши, которая Токарову необъяснимо пугает — красива: крашеные блондинистые волосы, постоянно закрученные на концах; голубые линзы, перекрывающие естественный тёмный цвет глаз; потрескавшиеся губы. Но Света не влюблена. Света зависима от её внимания.   Единственное, что чувствует Токарова — страсть, желание. Света не собственница, но любит присваивать то, что ей не принадлежит. 

«Чтобы не страдать — не люби».

  Света никогда не была влюблена. Она не нуждается в том, что причинит ей очередную боль.   Они с Сашей друзья детства, не чувствующие друг к другу романтического влечения; мать Саши — религиозный человек. Неживая была счастлива однажды вступить в отношения, в которых испытывала самое нужное чувство: любовь. Искреннюю и нежную; такую трепетную и хрупкую, что вот-вот разобьётся. Было лишь одно «но»: осознание, что будущего нет. Потому что полюбившегося человека звали Аня. О ней хотелось рассказать всему миру. Но она была той, с кем быть запрещено. Розовые очки сменились на горькую истину, когда мать, в очередной раз проверяя телефон Саши, наткнулась на фотку с Аней. Небо в самых разных оттенках: оранжевых, розоватых и голубых; такие далёкие, но близкие облака; размытые прохожие. И на переднем плане целующиеся девушки с прикрытыми глазами и счастливыми улыбками, ощущавшимися даже через поцелуй.   Скандал. Крики. «Я тебя не так воспитывала».  Они оборвали все связи, но снились друг другу во снах. Старались не вспоминать совместное прошлое, но получалось настолько плохо, что посвящали друг другу стихи. Делали вид, что незнакомцы, но при встрече в колледже — где за ними, по просьбе родителей, следил социальный педагог — незаметно вкладывали в ладони каждой записки с ободряющими пожеланиями. Еле пишущими чёрными гелевыми ручками на пару со следами от солёных слёз было написано искреннее: «Ты со всем справишься», «Всё будет хорошо», «Ничего не бойся». Иногда проскакивало болезненное: «Я скучаю», «Мне сложно жить, не обнимая тебя столько крепко и долго, сколько этого хочу я». Они могли прятаться, но рисковать — дело опасное. Тем более, когда есть представление, на что способна мать, делающая «лучше».  Саша плакала, уткнувшись Свете в грудь; плакала, говоря, что люди боятся настоящей любви. Света никогда подобного не испытывала, но была согласна, потому что Саша не может соврать.   В тот роковой вечер Неживая впервые посмотрела на Свету томным взглядом. Через ткань обтягивающей водолазки прощупала выраженный пресс, на котором красовались мокрые пятна её же слёз; холодными пальцами огладила тонкую кисть руки с выпирающими венами. Не получая ни единого намёка на отказ, перешла к большему. Под тихие вздохи влажными губами неторопливо коснулась шеи. Она не оставила бордовые отметины; она попробовала на вкус, смакуя.   Света будто не осознавала, что происходит, но, когда нетерпеливая рука вдруг оказалась у резинки спортивных штанов и чуть оттянула, пришла в себя.   — Са-аш, хватит... Остановись, слышишь? — приказала она хриплым голосом.  — М? Не пытайся казаться правильной, Токарова, я знаю тебя всю свою жизнь. Просто переспи со мной, как ты делаешь это со всеми. Уверяю, никому хуже от этого не будет.   — Будет... Саш... — Света тяжело задышала, когда рука всё-таки проникла под штаны; пытаясь справиться с накатившими ощущениями, она сглотнула. — Ты ведь понимаешь, что пожалеешь об этом?   — Предлагаешь мне поехать в клуб и найти тебе замену?   — Предлагаю вспомнить, что ты любишь другого человека. И если мы сделаем это сейчас, предашь ты, в первую очередь, себя.  Рука Саши, резко отпрянувшая от Светы, как от огня, затряслась; из глаз предательски свежей волной потекли слёзы.  Через три месяца — Света даже считала: ровно через восемьдесят девять дней — они всё-таки проснулись обнажёнными в одной постели. Света лишь хмыкнула:  — Быстро ты по Ане убиваться перестала. А говорила, лучше неё никого нет. Хотя твои слова ночью доказывают обратное. — Токарова, не смеши. Тебе во время секса никто подобного не говорил?   — На утро признавались, что просто слишком возбуждены были. А ты почему молчишь? Не проснулась ещё?  — А я и не собираюсь отказываться от своих слов. Мама точно не поверит в нашу с тобой связь. Мы же подружки детства. А с Аней всё... кончено. Я больше не хочу испытывать то, что было. Это слишком... больно. По-настоящему, но тяжело. Пусть тогда всё будет не по-настоящему, но легко. Я не хочу любить.  «А я хочу».  

.      .      .

Света помнит их знакомство странным, но нужным; помнит эти пухлые губы и обворожительную улыбку, так сразу засевшую в голове. Помнит, как хотела перестать думать о ней, но получилось лишь утонуть ещё больше. Она просто помнит только её, как самое лучшее воспоминание; до сих пор считает её самым лучшим, что есть на проекте.  Тёплый месяц — август. Света ненавидит съёмки; ненавидит себя и всё, что делает. Кадр за кадром; дубль за дублем; летящее время и слишком долгие попытки снять промо.   Света устала позировать лишь для одного кадра. Устали и другие девочки, ждущие своей очереди. Вторая неделя — лучше не нарываться.   — Какого хуя так долго? — доносится голосом, который уже успел запугать Токарову. — Ты, блять, кто такая, чтобы так задерживать?    — Реально, Токарова, глазками и быстрее можно пострелять, — поддакивает Лиза, смотря на Милу.    Это заставляет Свету съёжиться. Закрыться.    — От ваших комментариев я не ускорюсь, — бросает Света на свой страх и риск. Но через шлем, одетый на неё, как аксессуар, не слышно.  — Чё спиздела?   — Понимает, что через эту хуйню не слышно. Или просто борзая слишком.   — За это и получит в следующий раз, — усмехается Грац. 

 

«Иногда любовь приходит в наименее ожидаемых местах, но наиболее ожидаемыми способами». 

— Давай, брат, у тебя получится.   Света вопросительно переводит взгляд. Девушка, которую она отметила на первой неделе, как «голливудскую улыбку», сейчас смотрит на неё и подтверждает это прозвище.   — Мага, а ты, случаем, ничего не попутала? — влезает Мила.    — Я просто поддержала человека.    — А не за «просто» ли бьют отчаянно?    — Неа. За «случайно». А что? Так хочется набить мне лицо?   — Да у тебя после такого предательства не лицо, а ебало. Бойся теперь.  Маша опускает взгляд, отходя от Грац на расстояние. А Света чувствует себя виноватой. Всё из-за неё. Спустя время их ставят вместе, на что Токарова не упускает возможности, окликая Машу:  — Мага... ты же Мага? Так тебя назвала Мила.  — Маша. Для тебя я Маша. Ты что-то хотела?    — Э-э... конечно. Поблагодарить. Это было очень глупо, ведь мы все тут знаем, кто такая Мила... но... именно из-за этого спасибо тебе вдвойне. Маша лишь смотрит, но на секунду уголки её губ приподнимаются, и она выдаёт:   — Должна будешь. Ясно?  — Ч-чего?...    — Так очаровательно запинаешься.  — Я не запинаюсь! Просто...  — Просто глупенькая чутка. Понимаю, — смеётся Маша, похлопывая Свету по плечу, — ты милая. Я бы не за каждого заступилась. Так что... просто «спасибо» будет достаточно. Хотя...  — Хотя?! — снова возмущается Света.  — Говорю же, ты милая. Я просто так от таких не отстаю.   

«Когда-то надо почувствовать того, кого ты никогда не встречал».

 

.      .      .

— Свет, ты долго ещё? Чего там возишься?  Света вздрагивает, оборачиваясь на знакомый низкий голос.  — Ебать, я не перестаю удивляться, как тебе без кепки хорошо, — улыбается Токарова, осматривая вошедшую в комнату подругу.  — Чё ты начинаешь комплиментами непрошенными раскидываться... — смущается Маша, переводя тему, — там все на улице уже, только тебя ждём. — Да... я иду, просто кепку хочу надеть, а её нигде нет. Которую ты мне подарила, кстати.  — А ты других сейчас и не носишь, — ухмыляется Маша.   — Такое сложно не заметить. Поможешь найти?   — Там холодно, глупая. Надевай шапку.    Света пожимает плечами: — Как скажешь. Сильно холодно?  — Сильно.   — Тогда надень поверх формы мою кофту с начёсом. Я знаю, ты мёрзнешь, летняя девочка, — усмехается Токарова.  — Ты же знаешь, что нельзя... У нас испытание, поэтому, помимо формы, на нас должно быть только это синее дурацкое пальто. Но спасибо за заботу.    — Для тебя всё, что угодно, малышка. Тогда ночью традиционный сбор на кухне за чашкой тёплого чая?   Света на постоянной основе зовёт Романову малышкой с четвёртой недели обучения, хотя младше на несколько месяцев. Тогда они впервые взялись за руки на совместной психологии. Тогда они впервые, осмелев, пролежали в обнимку почти целую ночь, одаривая друг друга благодарными улыбками и горячим дыханием в области шеи. Тогда Света почувствовала, что Маша — это что-то неправильное, потому что перевернувшее её сознание. Что-то манящее, родное; такое, будто они всю жизнь знакомы, просто потерялись. Будто они созданы для того, чтобы чувствовать друг друга.   

«Одно прикосновение — и я исчезну, растворившись в тебе».  

.      .      .

Горячая жидкость разливается по организму, как когда-то разливался никотин. Света держится, но курить хочется невыносимо.   — А у тебя вообще какие ещё зависимости есть?   — А?    Отзывается Света, сидящая в пледе на хлипком стуле. В кромешной темноте она видит лишь силуэт Маши, держащий в руках большую кружку; больше, чем её ладошки. Они в очередной раз собрались в компании друг друга на третьем этаже. Бессонница, оказывается, отличный способ узнать друг друга лучше. Побыть только вдвоём.    — Ну... алкоголь — это понятно. Ты ведь с этой проблемой бороться пришла. С курением и употреблением тоже всё ясно... Ясно же? — запинается Маша, сомневаясь.  — Да. Я курю. И употребляла... раньше. Ты про это?    Романова кивает. — А есть... что-то ещё?   — Зависимость от внимания считается?    — Считается.   — Тогда, думаю, она. Больше нет. Слушай, малышка, передай, пожалуйста, сахарницу. Как-то... несладко мне, — переводит тему Света, надеясь не продолжать тему, на которую нет желания говорить. Хотя с Машей приятно даже молчать. Она волшебная.   

«Когда я наедине с тобой, ты заставляешь меня чувствовать, что я снова дома».

Романова тянется к нужному предмету. Передаёт, не замечая в темноте, куда именно. Холодные пальцы резко соприкасаются с другими, отдавая неожиданным током.    — Маш... — откашливается Токарова.  А другая молчит; ожидает инициативы со стороны Светы.  Света продолжает тихим голосом: — Не убирай руку. Возьми меня крепче. Мне так спокойнее... понимаешь?    Маша сглатывает слишком громко.   — И почему же?   — Конкретнее, Маш.   — Почему тебе спокойнее, когда я держу тебя за руку? — отвечает Романова, но всё же подвигает сахарницу в сторону, убирая между ними препятствия. С осторожностью обхватывает чужую руку, поглаживая большой палец.    — Мне всегда спокойно только с тобой. Неважно, рядом мы или нет. В мыслях я тоже всегда с тобой. Ты держишь меня за руку даже там.  Пальцы переплетаются. Это снова происходит неожиданно, поэтому Маша вздрагивает.    А Света шепчет: — У меня много проблем... Проблемы со сном и кошмарами; проблемы с алкоголем и сигаретами; с родителями и друзьями, — останавливается, заглядывая в глаза напротив. — Ты в моей голове.    — Это проблема? Неужели...   — Проблема. Потому что в голове... мне не нравится. Не нравится, потому что ты тут, прямо передо мной, а я не могу ничего сделать.    — Можешь.  — Не могу. 

 

«Ты — любовь, пришедшая без объяснения. И я боюсь». 

— Но ты можешь хотя бы... сказать что-то... важное?   — Я не люблю говорить. Я люблю только действовать.   — Ты же понимаешь, что сама создаёшь ненужный барьер между нами?    — А ты?   — Я?    — Ты так и не рассказала о своих зависимостях. Других... не об алкоголе... курении... Я вот тебе сказала...  Руки начинают потеть, поэтому Света отпускает слегка трясущиеся ладони Романовой. Девушка встаёт, нерешительными шагами направляясь к месту напротив. Мёртвая тишина — её медленные шаги слышатся отчётливо. Света подходит совсем близко, смотря на Машу сверху; она видит её большие стеклянные глаза и горящие щёки, заметные даже в темноте.   Переведя взгляд немного ниже, Света замечает приоткрытые губы.    Рука девушки поднимается в воздух, так и оставаясь в пространстве; не решаясь двигаться дальше.  — В дружбе тоже есть чувства, — произносит Света, резко обхватывая Машу за шею и садясь к ней на колени. — Только ты мне не друг. И не подруга. Не сестра... Ты что-то слишком значимое. Я не знаю, кто ты мне.    Близость заставляет обеих замереть, задержав дыхание.   — А я... — выдыхает Романова прямо в губы, — я зависима. Очень сильно. Только от одного человека. Я не могу даже просыпаться без неё. Я обожаю её лавандовый запах, который чувствую даже во сне... Её прикосновения, даже самые незначительные... Её пухлые и постоянно искусанные губы... которые хочется целовать. Её несносное и детское поведение, но сильный характер; её тонкую талию и стройные ноги. От её чёртового «малышка» мне сносит крышу...    Света перемещает руки на талию, слегка сжимая. Наклоняет голову к шее, но ничего не делает. Лишь дразнит, водя кончиком носа.   — Понимаешь, о ком я? — не унимается Маша.   — Больше не до разговоров.   Губы неожиданно впиваются в шею, от чего Романова издаёт стон. Света сразу же отстраняется, нежно целуя жгучее место и закрывая Маше рот.    — Не здесь... Не сейчас...    — Я хочу, чтобы ты не останавливалась, Света, прошу.  — Я не хочу торопиться. Я всегда любила только телом... Сейчас, встретив тебя, всё по-другому. Я не хочу сначала спать, а потом говорить, как сильно люблю, — шепчет Света, беря щёки девушки в свои руки, — а я ведь люблю.  

«Целуй меня, пока я не забыла о том, как люблю тебя; как мечтаю о тебе».

  — Я тоже люблю тебя. Больше всех.  Взгляд Маши атакует губы Светы; дождь за окном напоминает о себе, настойчиво стуча по крыше и скатываясь по стеклу. Маша не слышит ничего, кроме собственного сердца. Токарова наклоняется ближе, и Маша не выдерживает: прижимается первой. Аккуратно обхватывает верхнюю губу, пока Света прикасается к нижней.    Поцелуй выходит медленным, чувственным, долгожданным. Света зарывается руками в волосы, ёрзая на ногах Маши. Романова издаёт ещё один несдержанный стон прямо в поцелуй, на что Света покусывает её губы.    Когда влажный язык проникает в рот, Маша окончательно теряется; теряется в собственных звуках на пару с уже громкими и пошлыми причмокиваниями; теряется в ощущениях нужности и желанности; теряется в её руках.    Отстранившись, Света прижимается ко лбу Романовой, снова шепча тихо:  — Раз.  А Маша с закрытыми глазами слушает её дыхание, пытаясь сосредоточиться. Выдавливает из себя:  — До чего отсчёт? До конца света?   — Два.    — Света, блять...  — Даю тебе время уйти. На «три» я себя не контролирую.   — Я буквально под тобой... Ты специально, зная, что я не смогу сбежать? — усмехается Маша, добавляя: — Да и не хочу. Ни в коем случае. От всех, но не от тебя.   — Как думаешь, нас кто-нибудь слышал?    — Всегда спали мёртвым сном, а тут проснулись?    По стене проходится лёгкий стук, из-за чего девушки вздрагивают, оборачиваясь.   Словно закон подлости, в дверях появляется Даша.  — Я в туалет встала, девки, клянусь! Просто меня так заебала ваша недосказанность друг другу, сорян, что подслушала, — тараторит девушка, заинтересованно разглядывая увиденную картину. — Кстати, смотритесь ничего так.    Света с Маши не слезает; лишь целует сначала в нос, потом лёгким чмоком в губы. — Мы знаем. У тебя всё?    Даша усмехается: — Ага. Только если вы думаете, что все спят, то пиздец, как ошибаетесь.   — Чего, блять?! — вскрикивает Маша.   — Шучу. Маг, ты какая-то агрессивная... У тебя...   — Поцелуева! Уйди, ради христа!  — Ок, — Даша разворачивается, но резко останавливается, — кстати, мы с Дианой проверяли, что лучшее место...   — Поцелуева, ещё одно слово — и ты труп, — шипит Романова.    — Ладно, я потом Свете скажу.   Токарова усмехается, целуя Машу в покрасневшую щёку.  

«Я на щеке оставлю поцелуй; и притворюсь пока ещё живой... Запомню твои губы наизусть».

 

.      .      . 

«Мы расстаёмся не навсегда».

 

Света умеет проигрывать. Но сейчас она проиграла судьбе.  Когда мы что-то любим, обязательно теряем.    Или у тебя отбирают «это» — то, что дорого.    Света не сможет без неё. Не выдержит.    Как и Маша.   Но это жизнь и её правила, которые Света посылает нахер.    — Ты же понимаешь, что без победы я тебя домой не пущу?    — Мой главный приз больше не будет находиться рядом, — сквозь поток слёз говорит Токарова.  Они стоят на холодной улице, обнимая друг друга так крепко, что не согреться — преступление.   — Твой главный приз — это то, что меня выгнали. Мы начинаем ценить, когда теряем, знаешь же о таком?   — Плохая мотивация даже на финал.  Романова улыбается одними глазами; кристально-чистая слеза Светы скатывается медленно и слишком заметно.    Маша приближается, чтобы сцеловать то, что Токаровой не принадлежит. Она лёгким движением губ захватывает слезу.  — Ты достойна плакать только от счастья, слышишь меня? Всё будет, я обещаю. Мы встретимся в лучшем месте. В лучшее время.    Света лишь снова прижимается в объятия девушки, пытаясь запомнить любимый запах.  — Я буду в финале.  Маша одобрительно кивает, всё ещё обнимая Свету.   — Я буду смотреть только на тебя. Я буду сиять для тебя.  — Сначала дойди, малышка.    — Это я тебя так называю!  — Вот выиграешь, тогда и буду тебя слушаться и повиноваться, — Маша игриво целует Свету в нахмуренный нос. — Смотрю сейчас на тебя и вспоминаю первые дни знакомства. Я же говорила, что не отстану?   — Не отставай. Никогда.   

«Я ни с кем, кроме как с тобой, так дышать не умею; я всегда буду — от начала и до конечной».