The city of eternal night.

▷ Love like you — rebecca sugar Четверг стал днем прощания. Нет, не прощения, а именно прощания. Ведь простить игривой судьбе все неосторожные козни было равносильно признанию в страхе, неистовом страхе перед неизбежным. «Милая Цуки! Прошу, не плачь, когда узнаешь обо всем. Завещаю тебе мою квартиру номер двадцать девять и весь тот шоколад, что лежит в восточном угле. Прости, я не успел сводить тебя в «G.A.L.» Прости, я так и не увижу, как ты окончишь старшую школу. Просто прости — за все, что я когда-то сказал или сделал не так. Не скучай Пожалуйста». Крупная слеза ударилась о голубой экран — Феликс сжал мобильник так, словно хотел его сломать. Он все перечитывал написанное, временами вносил правки, оттягивая самый важный момент — момент отправки. «Нельзя сейчас.. Она, наверное, с девочками. Если увидит — точно с ума сойдет.. » — размышлял парень, глядя сквозь свои бледные пальцы. Быть может, он снова испугался: Цуки ведь все равно узнает. Рано или поздно он сломает всю ее жизнь своим уходом. Однако даже эта мысль не смогла затмить всю ту боль, что копилась долгие годы и наконец натолкнула на по-настоящему взрослый поступок. Парень отложил розовый телефон с кошачье-бантиковым брелком и поднял глаза. Перед ним, словно самозабвенное полотно какого-то сумасшедшего гения живописи, раскинулся нескончаемый город. Мириады кислотных вывесок мелькали в глазах яркими лепестками тропических цветов. Пожар желтых окон тянулся на десятки километров, тысячи, нет, миллионы жизней продолжались, тянулись, но не заканчивались. Потому в кресле наблюдателя — в случае Феликса — на краю крыши одного из одинаковых небоскребов, — было так неуютно. Так страшно и в то же время так спокойно.. Преодолевая боязнь, он взглянул вниз. Под непривычно вишневыми сапогами до колен пульсировала жизнь. С высоты в пятьдесят метров она казалась чрезвычайно далекой: куда-то спешат, гудя и выплевывая пыль, лакированные автомобили, сплошной толпой тянутся под фонарями люди — их голоса смешиваются в гимн иллюзорного счастья, такого близкого, и в то же время такого недостижимого.. Феликса затошнило. То ли от высоты, то ли от подступающей к горлу истерики. Эмоции, что уже давно остались позади, проснулись в самый неподходящий момент, вновь превращая окружение в кусок радужного мыла с противной отдушкой бензина. О чем люди думают перед смертью? Наверное, о семье. Феликс прикрыл глаза, и дрожь в коленях на мгновение прекратилась — знакомый образ материализовался из темноты. Однако в глазах матери не было ни скорби, ни оттенка любви — лишь безмолвный укор и безразличие, что ранило сердце похуже самой лютой ненависти. Точно не о ней он хотел думать перед своей бесславной кончиной. О друзьях. Однако из друзей у Феликса — лишь Цуки да узенькая компашка приятельниц-гяру, что оказались с ним в одной лодке отчаяния и тем не менее находят в себе силы бороться. Парень ощутил давление вины — вины за свою слабость. Но решение уже было принято — и пусть оно заняло всего три бессонных ночи, сомнений в его правильности не оставалось. Выдох.. И еще один вдох, что точно должен был стать последним. Феликс в очередной раз поглядел на город, что раскинулся у его ног. Медленно, дрожа от холода, он привстал, а затем распрямил плечи, стараясь не думать, стараясь не плакать перед обнаженным ликом судьбы. Короткая юбка заплясала в жутком вальсе с порывами сумасшедшего ветра. Совсем рядом вспыхнул разряд фиолетовой молнии — гром затряс землю с неведомой силой, заставляя ватное тело поёжиться. Феликс застыл, а следом, не теряя ни секунды, шагнул в пропасть. Он летел. Ощущение свободы, грудь, полная морозного воздуха с ароматом сырости, и глаза, что не успевают ловить четкую картину, стремительно пропадающую среди густой, почти ощутимой мглы. Перед глазами пролетала вся прежняя жизнь, все удачи и невзгоды, то, чего он еще не достиг и чем насладился сполна. Слезы сливались с монотонным дождем, отражающим огни привлекательных вывесок. Путь все не заканчивался. Он растянулся на долгие часы, пока аметистовая вспышка, явившаяся на долю секунды, не заставила его расплющить тяжелые веки. — Прыгать собрался? Ливень стеной ударил по металлу, отягчая готичные одежды Феликса и создавая непреодолимую стену между ним и жизнью где-то вдалеке. Он все еще был там. Стоял на крыше и глядел на грозу, что приближалась с каждой секундой. Вокруг стало невыносимо холодно: быть может, виной тому видение о смерти, настолько реальное, что парень мог вспомнить все надписи на вывесках с точностью до иероглифа. Он, дрожа и теряясь, обернулся. Сзади мелькнула вспышка, что осветила чье-то мокрое лицо бледно-сиреневым огнём. И в тот момент Феликс был готов поклясться, что застыл лишь в сантиметре от края. Влажные черные пряди свисали чуть ли не до плеч, а знакомый хриплый голос перевернул ночь прощаний на сто восемьдесят градусов. Он, в поношенном и местами рваном свитере, глядел на него своим привычным искристым взглядом, отражающим каждый белесый изгиб молний. В чёрном омуте Феликс мог видеть себя: как шелестят его бесцветные волосы, как стекает по белой щеке горячая слеза, перемешанная с грязной водой из облаков, как он растерянно смотрит вперед, выискивая в чужих зрачках причины и следствия.. Стук сердца где-то в горле затмил все иные звуки. С какой-то издевательской, но в то же время нежной улыбкой Хван Хёнджин прошелся по усыпанной стеклом крыше, а затем осторожно присел у непривычно вишневых сапог, разглядывая грохочущий город. — Так что, прыгаешь? — тихий вопрос, который Феликс прочитал по его губам. Светловолосый осторожно опустился рядом. Он непрерывно разглядывал чужой профиль, освещенный бликами вывесок, силясь достичь познания в намерениях судьбы. Силясь просто понять, что здесь делает кто-то совершенно незнакомый, и в то же время настолько родной, что хочется в слезах уткнуться в его плечо. И просто выговориться, дабы умереть со спокойной душой.. — Почему ты здесь? — глупый вопрос: конечно, он не знает. Если бы судьба умела говорить, она бы непременно поведала Феликсу все свои тайны — все-таки, ему будет не с кем ими не поделиться. Однако небо продолжало молчать: лишь изредка чёрное полотно прорезало древо молнии, а следом рокот грома врывался в сознание, окончательно блокируя сбивчивое дыхание. — За тем же, за чем и ты. Умереть собрался, — бросил Хёнджин, словно для него это ничего не значит. — И тебе не страшно? — воскликнул Феликс и тут же стыдливо отвел глаза: разве можно так просто раскрывать тщательно запрятанные слабости? — А чего бояться? — равнодушно ответил темноволосый, выискивая что-то в просторах ночи. — Разве мой страх в силах что-то изменить? Оба смолкли. Ливень барабанил по крыше, стекал цветными ручьями под ноги обеспокоенных прохожих, что возмущенно толпились, то и дело сталкиваясь меланхоличными черными зонтами. В напряженном, натянутом молчании будто стихла песнь грома, будто замерло само беспечное время, лишь бы оттянуть недолгое прощание двух заблудших душ. Хёнджин не выдержал давления и повернулся. Тогда-то, в свой последний миг на Земле, Феликс подметил, насколько же он красив. Черты его лица въедались в разум, окончательно растворяя остатки здравого смысла. Каждая клеточка его влажной кожи, подставленной дождю, казалась наивысшим зрительным удовольствием. Каждая незримая частичка блуждающего света, из которой он был соткан, заставляла сердце прекращать работу: быть может, такая смерть была бы более гуманной?.. Хван пристально следил за гонкой слез на чужих щеках, не чувствуя абсолютно ничего. В голове вертелись странные мысли, а вскоре они и вовсе выветрились куда-то за пределы тесной крыши — осталось лишь странное ощущение предопределенности всего происходящего. Он выбрал эту крышу совершенно случайно. Не было особых причин, почему ноги завели его туда. Однако сейчас каждое последовательное действие казалось чужим решением. Светлые космы липли к безупречной коже, как и тогда. Как и тогда его большие глаза были наполнены горячими слезами боли. Как и тогда он намертво приковал его взгляд, стягивая сердце узами непредолимой муки — муки за чужое несчастье, отпечатанное клеймом страха на очаровательном лице. Но лишь сейчас Хёнджин ощутил особо острое желание что-то сказать или сделать: не из чистого героизма — из стремления помочь именно этой непреодолимой паутине огорчения. Но мокрая спичка потухла быстрее, чем он успел что-либо предпринять. Все выискивал в блестящих огнями вывесок глазах что-то свое, быть может, выдумывал красноречивое прощание.. Пауза однозначно затянулась. Феликс дрожал от холода, продолжая вглядываться в черный омут. Хёнджин нервно теребил чрезмерно длинные рукава своего свитера, отреченно рассматривая город под ногами. И вдруг он снова обернулся. Светловолосый вздрогнул от неожиданности, когда шершавые руки, насквозь пропахшие вишневым табаком, метнулись к его пунцовым щекам. Слезы подступили к горлу, из-за чего жалкая попытка что-то возразить так и осталась неозвученной — Хёнджин провёл большими пальцами там, где струились хрустальные дорожки, медленно, что-то напряженно высматривая в лице напротив. А затем прошептал, томно и так нежно, что Феликс растаял: — Не плачь. Чуть погодя, конечно, добавил: — Нельзя, чтобы тебя запомнили таким. И вновь немой диалог между двумя душами вернулся к тебе неизбежной смерти. Снова тревога разразилась по телам крупной дрожью. Капли слабеющего дождя тихонько постукивали по плечам. И Хёнджин наконец решился нарушить чересчур говорящее молчание: — Почему ты так хочешь умереть? Феликс, ничего не ответив, уставился себе под ноги. В этот момент и вправду захотелось спрыгнуть: лишь бы не переживать все это снова, пусть и на словах. Он многозначительно сжал подол короткой юбки, шмыгнул замерзшим носом, не справляясь с напором воспоминаний, возникших от одного только вопроса. Однако уже спустя пару мгновений он горделиво расправил худые плечи; проглотив остатки слез, он сухо уставился на собеседника, словно неживой. Диаметрально противоположный тому Феликсу, что несколько секунд назад отчаянно цеплялся за последнего человека на планете, усеянной разбитыми бутылками. Надменный, испытывающий — и совсем не на доверие, — взгляд врезался в отреченного Хёнджина так внезапно, что он почти физически ощутил предупреждающий укол ножа. Что-то в повадках незнакомого знакомого совершенно переменилось: рука отстала от ткани, а следы недавней истерики напрочь испарились, оставляя послевкусие дождя. И голос, что больше не дрожал: — Разве я должен делиться? — с откровенной прохладой, коей были сыты оба, отчеканил Феликс. — Тем более, с тобой. Он порывисто встал. Под дифирамбы грозы модель красовалась в последний раз — паника отошла на второй план, а зрачки стали хрупким стеклом. Феликс не сомневался ни секунды. Именно в этот момент свинцового безмолвия он был уверен, что совершит самый грациозный прыжок в своей жизни — только не взлетит, как это бывает в сказках. Каблучки застучали у самого края. Крыша стала слишком тесной для двоих. И в тот момент, когда отсчет дошел до единицы, раздался тихий и ужасно безнадежный отклик где-то справа: — У меня умер близкий человек. Хван казался чрезвычайно меланхоличным и отстраненным от гиблого мира. Его губы невольно раскрылись, выпуская наружу вишнёвый пар, а зрачки прилипли к одной невнятной точке, теряя способность различать образы. Феликс в недоумении опустил глаза: наваждение прошло, и тряска в конечностях накатила с новой силой. Он ощутил прилив всех тех эмоций, что должен был пережить за две минуты, и тут же в страхе зажмурил глаза, норовя сбежать: то ли через долгие лестничные пролеты, то ли через влажный воздух, пропитанный бензином. Хёнджин взглянул в ответ, и вновь с немым вопросом: «Что с тобой не так?» Он мог видеть, как человек напротив меняется за считанные секунды, снова и снова поддается панике, а затем, как ни в чем не бывало, глядит смерти в лицо с едва заметным наслаждением. Предугадать последующие действия безумца было более чем невозможно, отчего хотелось лишь проклинать судьбу за такой несуразный «подарок». Из миллионов личностей кто-то сверху выбрал именно его — одна крыша, один противный ливень и, почему-то, лишь двое несчастных из сотен тысяч.. Феликс вновь осел на мокрый край. Виновато опустил голову и мотал ногами взад-вперед, отчего, казалось бы, трагичная сцена превращалась в жалкую комедию с совершенно непредсказуемым сценарием. Сколько бы не пытался, Хёнджин не мог прочитать его, не мог банально и по-человечески понять, что происходит в столь таинственной голове. А насильно слова вытягивать, он, по правде говоря, совершенно не умел. Потому, когда напарник по крыше, кажется, слегка успокоился, он вновь вернулся к тому, чего старательно избегал долгие годы. — Умер? — по всей видимости, он долго молчал, потому Феликс задал направляющий вопрос, неуверенный, но полный искреннего желания знать правду. — Он любил гонки. Вот и умер на гонке. Моментально, — темноволосый вздохнул. Мысли уносили его далеко за пределы сознания, туда, где прятались под пухлым одеялом облаков звезды, туда, где изо всех сил сиял он, и где так хотел сиять Хёнджин. Стоило воспоминаниям просочиться в черепную коробку — слезы отчаяния настигали вечно холодного и непоколебимого мотоциклиста, отчего хотелось реветь еще пуще — слабость.. Еще и запомниться таким Феликсу — подсознательно парень готовился к очередной колкости в ответ, но тот молчал, изредка задавая наводящие вопросы: — Он был дорог тебе?.. Хёнджин спрятал лицо в ночной тени, растирая горячую влагу по щекам. Говорить становилось сложнее, выдавленные фразы вскоре превратились в отдельные слова, которые приходилось пояснять после каждого приступа ненужных эмоций. Хёнджин до сих пор не верил, что позволил себе обнажиться перед кем-то столь незнакомым и несуразным. Однако пути назад не было, и он все говорил и говорил, забывая про дождь, забывая про слушателя и порой забывая о смерти, что уже наступала на пятки.. «Ли Минхо появился в моей жизни совершенно внезапно. Мне было четырнадцать, когда я снова сбежал из дома. Он нашел меня одиноко сидящим где-то в подворотнях, рыдающим, как маленькая девочка. И тем не менее он не отвернулся, как делали все, кого я знал. Он протянул мне руку помощи. До сих пор помню: она была шершавой и такой крепкой, что в одиночку справилась с моим весом. Я глазел на него, как завороженный. На его волосы необычного фиолетового цвета и дурацкую ухмылку. Не прекращал тонуть в его глазах цвета ночи и лакричных палочек. Тогда я, кажется, впервые сошел с ума. Мы сидели в каком-то прокуренном баре, и он предложил мне сигарету. Я никогда не курил, но в ту ночь мне больше всего на свете хотелось показать, что я ему ровня. Уже под утро мы вышли, пьяные, неуклюжие, но абсолютно счастливые.. Я помню, как обхватывал его спину обеими руками, когда мы ехали на большом чёрном мотоцикле домой. Мне ни с кем и никогда не было так хорошо, как с Минхо в ту странную ночь. Обменялись номерами. Он учился в старшей школе. Всего два года разницы между нами казались настоящей пропастью: он был примером взрослости и распущенности для меня, а я был его младшим братом, еще не познавшим все прелести полной свободы. Его родители погибли в аварии, а единственным ближайшим родственником стал троюродный дядя, что, тем не менее, согласился принять его. Вот только семья у него была необыкновенная. Да и семьей это, честно говоря, назвать тяжело. Байкеры. Те самые, с татуировками черепов и нелепыми красными банданами, они заменили ему вечно пьющих родителей и научили всему, что умели сами. Днями он пропадал в мастерской, а по вечерам шлялся вместе со взрослыми по тавернам. Для них двенадцатилетний мальчишка быстро стал своим.. Я все же вернулся к родителям, однако после очередного скандала снова сбежал. И тогда Минхо предложил мне жить в его однушке — она ему досталась на день рождения. Я был непомерно счастлив. Быстро упаковал все вещи и влетел к нему, шестнадцатилетний подросток с ветром в голове и невкусной сигаретой в зубах. Потом я, конечно, бросил курить. Как бросил все юношеские глупости, занявшись работой. Однако она не отнимала у меня всю свободную жизнь — пусть я и скитался, но всегда мог заручиться поддержкой своего твердого, как сталь, приятеля с темными корнями на сиреневых локонах. Он стал моим истинным домом, причиной, по которой я всегда был готов сорваться и броситься в тесную квартиру. Я так отчетливо помню свои первые успехи, разделенные с ним.. Свой первый мотоцикл цвета вишни, нелегкое окончание старшей школы с гадким «удовлетворительно».. Я в красках запомнил каждую минуту, проведенную с ним или в его компании, как запомнил чувства, сжигающие грудь. Моя маленькая двушка в плохом районе. Досталась от родителей, что окончательно свихнулись: отец зарезал мать в очередной ссоре, а следом повесился, не выдержав вины. И только крепкое плечо Минхо спасло меня в тот жуткий миг. Вернее, терпкие, словно старое вино, губы.. Я видел, что все катится к чертям. Сначала я влюбился в того, что о любви и не слыхал. Затем терял и снова находил смысл в своем существовании. И когда я наконец все понял, он сказал мне это ночью на балконе: «Не скучай». Я не знал, что он имел ввиду. Но его тяжелые веки, его грустные глаза и вся мировая горечь, собранная в одной фразе — я сразу понял: что-то не так. Однако ранних предположений делать не хотел. В ночь очередной гонки он впервые за все время упал. Он был виртуозом, гением на чёрном коне. Вот только первая ошибка стала для него последней. Помню, как яростно нёсся к нему, желая помочь, заставить встать и закончить гонку. А он уже не дышал. Бледные губы, по которым струится кровь, и глаза, что застыли стеклянным блеском под копной ресниц. Он умер на моих руках». Хёнджин упал. Конечно, он бы предпочел упасть в объятия шумного города, вот только препятствием стало чье-то дрожащее плечо, обернутое мокрой черной тканью. Сейчас его совершенно не волновало, где он и с кем он. Рыдания и болезненный вой заполонили пространство крыши, а душевная боль отчаянно рвалась наружу, обильно покрывая тело шрамами. Невесомый жест поддержки — ладонь на напитанных влагой волосах, — не спасал. Лишь пуще ранил: так его всегда успокаивал погибший приятель. «Уже позже я узнал, что он упал специально. Это все потому, что он не хотел говорить мне.. Что давно болен. Рак легких — оно немудрено. Уж больно он любил сигареты с вишней. Я и не подметил тогда, как много и как болезненно он кашлял. Ему хотелось, чтобы смерть казалась случайной. Но я все равно узнал. И тогда мне больше всего на свете хотелось кричать до потери пульса. Я так хотел увидеть его вновь. Два месяца. Сегодня ровно. Я не могу его отпустить. Я не могу.. » И вот темноволосый завершил свой рассказ. Сквозь пелену отчаяния он мог видеть редкие слезы, проступившие на очаровательном лице напротив. Феликс неуверенно отвел глаза, продолжая сжимать чужие плечи: впервые за все время, проведенное на крыше, он так боялся, что Хёнджин упадет. Прошло много времени. Информация переваривалась чудовищно медленно: рассказ, пронизанный неизбежной болью, создал потрясающую атмосферу безысходности, что лишь способствовала скорой кончине. «Ты не заслуживаешь столько боли. Но я не могу тебе это сказать. Не могу», — говорил сам с собой Феликс, скрипя зубами. Хёнджин снова глядел вникуда. Необычайно тихо стало вокруг: время, вероятно, перевалило за полночь. — А мне просто надоело жить.. — с горькой усмешкой прошептал светловолосый, вдыхая аромат свежести. Дождь заканчивался. Все реже мелькали молнии, за которыми так внимательно наблюдали два несчастных человека. — Разве может надоесть? — недоверчиво, все так же шепотом поинтересовался Хван. — Нет.. Скорее, я устал бороться. Повисла пауза. Слез не осталось — только усталость да тяжелое сердце: ведь груз пришлось нести за двоих. «Всю мою жизнь разрушили деньги. С детства у меня не было ничего: моя семья днями голодала, а мамины подработки не приносили достаточных средств, чтобы обеспечить нам даже жалкое подобие того, что многие называют «нуждами». И я соскользнул. Мою внешность хвалили, потому я решился на отчаянный шаг — пошел туда, где меня бы приняли только за смазливое лицо. Оценки у меня хромали, а прочих способностей не наблюдалось. Вот я и подался туда, где меня явно не ждали. Я не соответствовал стандартам. Здесь — слишком тощий, там — недостаточно образованный. И когда я уже сдался.. Возник он. Тот, кто разрушил всю мою жизнь. Я не в праве называть его имя, но уже тогда он показался мне по меньшей мере жутким. Однако его смазливые речи, полные приторной лести.. Они сразили меня наповал. Это было то, чего я так долго ждал. И я, в стельку пьяный, подписал контракт. Пожизненный. В ту несчастную ночь я и не подозревал, что он собирается со мной делать. Сначала он заставил меня женственно наряжаться: бантики, рюши, тонна косметики — я был не против, ведь мне платили огромные деньги. Но то, что началось потом.. «Это тоже твоя работа». Ублажать взрослых мужчин — это тоже моя работа. Я должен был напрочь забыть, кем я был до этого. Стать куклой в чужих руках, быть игрушкой без души, созданной для отмывания денег у различного рода подонков. У меня нет мнения, у меня нет личности — только то, что скажет мне он. А потом и он сам прознал, что я легко ломаюсь.. » Феликс прижал ладонь к губам, сдерживая рвотный позыв. Снова, снова это мерзотное ощущение грязи по всему телу. От него не убежать, его не смыть — стоит вспомнить лица старых маразматиков, напитанные блаженством.. — Нет, нет! Я не хочу больше так.. Я не хочу.. — закричал парень в темноту. Истерика вновь завладела всем телом, заставляя, хрипя и срываясь, метнуться в сторону края с одной только мыслью: «Я не выдержу ещё одного дня». Хёнджин, не отдавая себе отчета, опасно приблизился к Феликсу, грубовато ухватил его за запястье, оставляя красный след. Судорожно перебирая в голове все бесполезные варианты утешения, он изо всех сил удерживал последнего как можно дальше от края. Продолжал в панике наблюдать, как с каждой секундой помешательство набирает обороты, а человек, которого он знает в сумме не более четырех часов, бьется в агонии, окончательно надрывая связки. Картина абсолютного отчаяния, истошный вой, отдающийся эхом в глухих стенах, и странное, витиеватое ощущение в груди, словно смерть — единственный, но самый ужасный выход. И когда Феликс снова попытался закричать, Его губы неожиданно прижались к чужим, а истошный вопль растворился в чужой душе. Он даже не успел закрыть глаза. Слезы, что дрожали пеленой на зрачках, упали на малиновые щеки. Его рука безвольно повисла в другой, мир стал колебаться, а вскоре и вовсе застыл. Сузился до двух силуэтов, погрязших во тьме на фоне всеобщего свечения. На языке смешались вкусы кровавого ликера, недорого табака, сладкого блеска и чего-то еще — быть может, хрусталя звезд или горькой частички спрятанной луны. В сентиментальном жесте не было любви — поцелуй был до ужаса отчаянным. Когда воздуха стало категорически не хватать, парни оторвались друг от друга, тяжело дыша. Феликс деликатно высвободил запястье, покрытое красной полосой — Хёнджин же наблюдал за его поведением, опасаясь новой волны безумия. Неловкость медленно растворялась, слова застряли в разодранном горле, а два маленьких человека, сидя в паре сантиметров от края, наблюдали за остатками невероятно огромной грозы.. ▷ Рассвет — asterisk Прошло полчаса. Следом за ними пролетел и целый час, и все в молчании: каждый думал о своем. Время тянулось медленно, но в то же время невероятно быстро — вот и второй, а затем третий час намотала минутная стрелка.. Было очевидно, что две израненных души, несмотря на непоколебимость тела, изо всех сил оттягивают самый страшный момент — шаг в манящую пропасть. Мыслей становилось невыносимо много: — Хёнджин. Тот обернулся, стряхивая пепел с последней в пачке, последней в тоскливом жизненном пути сигареты с вишней. — О чём ты мечтаешь? — отстраненно произнес Феликс, любуясь пейзажем спящего города. — Ни о чём, — отрезал Хван, избавляясь от пепла. Прохладный ветер трепал волосы, а слова невольно срывались с языка, лишенные смысла, но полные невыносимой горечи: — Не бывает так.. — Я мечтал быть с ним рядом всегда. Однако.. — темноволосый тяжело выдохнул. Продолжать невнятный разговор ему совсем не хотелось. — Это глупая мечта, — беззлобно отозвалась модель, разглядывая собственные пальцы. — Я вот мечтал увидеть Париж.. — Почему именно Париж? — сонно пробормотал Хёнджин, надеясь, что парень скоро отстанет от него со своими вопросами. — Я просто хотел сбежать.. — Феликс улыбнулся, согревая Токио своей предсмертной элегией. Было непривычно болтать о недавно привычном так, словно это осталось в далеком прошлом — вокруг снова воцарилось молчание. Дождь совсем стих. Тучи медленно растягивались по небосводу, обнажая кусочки светлеющего неба. Ночь, полная самых отвратительных мыслей, пролетела незаметно, собираясь вот-вот покинуть владения нового дня. На горизонте теплился рассвет. За спиной все еще было черно — перед глазами медленно озарялся небосвод, светло-голубой краской замазывая последствия чего-то абсолютно ужасного. — Хван Хёнджин, — еле слышно позвал светловолосый. Вначале тот и не обратил внимания, ожидая новую порцию совершенно ненужной и обременяющей информации. А когда наконец взглянул в направлении слабого голоса.. Обомлел: Феликс стоял на самом краю, уверенно глядя вдаль. Всмотревшись в отдающую сыростью ночи фигуру, он обнаружил на привычно-горестном лице улыбку. И в отличие от тех печальных и пустых, коими он одаривал Хёнджина на протяжении всего их недолгого контакта, эта была настолько теплой и светлой, что душа незамедлительно рухнула в пятки. В его зрачках больше не плясали ненужные сомнения. Волосы трепыхались с неслышной мелодией ветра — фарфоровая фигура превратилась в грациозный гранит, что без смятений встречал черный силуэт смерти. А человека, сидевшего у непривычно вишневых сапог, сковал первородный ужас. И пусть он знал его не так долго, вернее, не знал совсем — разве что малюсенькую часть его биографии, что привела его в плен печали, — уверенность в том, что напрасная утрата будет поистине напрасной, укоренилась в рваном сердце очередным болезненным шрамом. Хёнджин, не теряя ни секунды, вскочил с насиженного места. Ногти впились в ладони до крови, колени впервые за всю жизнь задрожали, а дыхание спёрло — тревога поглотила разум в пучину хаоса. Чем больше мыслей и сомнений крутилось в голове, тем меньше оставались шансы застать его в последний раз живым. Мимо ушей пролетал полный сокрушенного счастья монолог: — Уже рассвет. Мы совсем задержались, Хёнджин.. — Феликс вдохнул аромат мокрого бензина полной грудью, поежился от утренней прохлады. Темноволосый все молчал, подыскивая хотя бы примерный план действий — стоящий на краю же расценил это как абсолютное равнодушие, к которому, как ни крути, уже успел привыкнуть. — Надеюсь мир забудет меня.. поскорее. Несколько непрошенных слез все же вырвались наружу. Капая с подбородка прямо на далекий асфальт, они впитывали в себя остатки боли и босые оттенки последней зари. И только Феликс сделал шаг — Больное запястье снова кто-то схватил, а правильные слова перестали нести какой-либо смысл. — Не смей! — что есть мочи заорал Хёнджин, в надежде, что тот его услышит. Феликс в смятении обернулся. Он глядел на знакомого сверху вниз, а голова его набухала от количества мыслей, пронесшихся по океану сознания за считанные секунды. Снова заныло сердце, снова смерть стала до чертиков пугать — и все из-за того, что чья-то ладонь отчаянно сжимала его запястье. — Ли Феликс, не смей! — продолжал кричать Хван, выдыхая вишнёвый дым. — Почему же? — недовольно отозвался светловолосый. Попытка избавиться от плена чьей-то руки не увенчалась успехом — тут-то слезы очередной рекой хлынули из опухших глаз. Он снова поддался эмоциям, и очень зря. Ведь умирать больно. — Ты не умрешь, — чуть ровнее, но все еще дрожа, произнес Хёнджин. — Прекрати.. Ты же знаешь, что.. Я должен это сделать, — рыдал Феликс, и его белые, как мел, щеки, полыхали огнём первых солнечных лучей. — Тебе есть к чему стремиться. Разве ты готов так просто сдаться? — продолжал декламировать темноволосый, сдерживая идентичные эмоции: слабость ни в коем случае не должна взять верх. Не сейчас. — Я умру здесь, Хван Хёнджин, даже если ты против.. — прокричал в ответ Феликс и вновь обернулся к мегаполису, где молчали дороги, где дремали окна, где остановилась бесконечная иллюзия городской мечты. — Тогда я умру с тобой, — спокойно ответил тот, поднимаясь на бортик. — Ты.. — светловолосый задрожал: ответственность за чужую жизнь легла на худые плечи непомерным грузом. Он в отчаянии метался между прыжком через пропасть или существованием в этой самой пропасти. И сколько бы плюсов он не находил в первом, второй вариант стоял слишком близко, чтобы решение далось легко. А Хёнджин все продолжал гипнотизировать: — Разве ты добьешься чего-то, спрыгнув? Сможешь доказать этому миру, сможешь доказать своей судьбе что ты заслуживаешь шанса? Хриплый голос был пропитан неуверенностью, но само его звучание в непосредственной близости от скорой кончины создавало невидимый барьер. Смерть нетерпеливо постукивала косой за спинами парней, а те все смотрели на безбрежный город, не в силах сделать правильный выбор. — Я должен.. У меня нет другого выхода, — собрав всю твердость духа, прошептал Феликс и задержал дыхание. Тишина. И только край снова стал близок, раздается полное слез бормотание: — Ты никогда не увидишь Париж. Светловолосый, расплющив глаза, остановился. — Ты никогда не почувствуешь вкус счастья.. Не встретишь настоящую любовь.. Ты так и останешься несчастным навсегда, — Хёнджин уткнулся носом в рукав, борясь с безысходностью. Феликс казался нерушимой стеной, такой холодный и далекий, но вызывающий пожар немыслимого долга в сердце. Он разрушал этот мир одним своим явлением — непредсказуемо прекрасный, бегущий по лезвию, блистающему на заре.. — Навсегда, — словно в трансе, повторил парень и завопил: от боли. Хёнджин отреченно разглядывал выученный наизусть пейзаж, отмахиваясь от мыслей о скорых лишениях. Он знал, что в скорости останется совсем один на этой крыше — и пусть изначально не был столь уверен в решении исчезнуть, сейчас ощущал груз, тянущий только на дно. Ждал, отсчитывал секунды — Феликс непременно прыгнет. Остается только дрожать. Смахнув последние эмоции, он разжал тиски на чужом запястье. Осторожно спрыгнул с бортика прямо на осколки, впиваясь взором в ровную спину. Феликс обернулся. Смятение, грусть от скорой разлуки и отчаянная нежность смешались на его лице, застыли в его стеклянных глазах. И тут Хёнджин, не контролируя своих действий, протянул руку к паутине света. Словно в последний раз умоляя принять его приглашение в дальнейшую жизнь. Отвернулся. Он не мог смотреть, как Феликс все приближается к пропасти. В ушах звенела тишина, что вот-вот нарушится лязгом металла, а следом — леденящим криком где-то далеко. Пальцы пробила крупная дрожь, слезы застилали мир вокруг сплошной пеленой, а мысли, что так и не дошли до встреченной нити судьбы, били по черепной коробке, словно стальной молоточек: «Ты должен жить». «Иначе моя жизнь окончательно потеряет смысл». Прошло слишком много времени — осторожно Хёнджин начал опускать протянутую ладонь, все боясь взглянуть туда, где еще недавно теплился силуэт. Даже дыхания не было слышно на опустелой наполовину крыше. — Прощай, — еле слышно прошептал парень. Как вдруг тепло ледяных пальцев просочилось в его ладонь, заставляя в страхе раскрыть глаза. — Еще не время. На оранжевой заре он по-настоящему светился. Словно ангел, сошедший с небес: ведь Феликса уже нет — верно, мираж пытается окончательно свести Хёнджина с ума. Однако он не мог перестать смотреть, слушать биение сердца где-то на уровне желудка и воображать. Воображать, что встреча окажется реальной. И чуть погодя он наконец осознал. То, что стоит совсем рядом, несет все то же бремя печали, все те же тяжелые серьги, утерянные среди копны бесцветных волос. А светится потому, что в душе зародилась надежда, которую Хван подарил, по правде говоря, только из-за всепоглощающего отчаяния. И это что-то чего-то ждет, ведь теперь его жизнь навсегда останется в чужих руках — значит, пора учиться быть на несчастной планете заново. Хёнджин изо всех сил сжал чужие пальцы. Едва различимые лестничные пролеты растворялись на пути к свету — солнце било в глаза, наполняя мир сверкающими красками. Когда под ногами задрожал асфальт, все стало ясно. Вся эта жизнь — иллюзия, а значит, нужно уметь ей подчиняться. Нужно уметь искать счастье, даже когда лучи зари не приносят ничего, кроме темноты. Обессиленный градом наваждений Феликс уткнулся лицом в теплую спину. В ушах свистал ветер, а улицы мелькали сплошным рыжим пятном — мотоцикл цвета спелой вишни летел навстречу новой сансаре с единственным кротким желанием: «Пусть наивность принесет нам долгожданное счастье».