Туманность / Nebula

Здесь он словно в клетке – раздражает. Три размашистых шага до каменных перил широкой террасы. Много пространства и воздуха, впереди алеет закат, точно расплескали кровь по мрамору неба, позади в арочном проёме хлопают на ветру золотые занавеси с нелепыми кисточками. Но ещё больше в этом дурном пейзаже – цветов. От подножья Башни Золотого Карпа простираются сады с тысячами и тысячами кустов пионов. «Сиянье средь снегов». Его тошнит. Изысканный аромат затягивает струну на шее. Или впивается миндальным ядом в лёгкие. Или взрезает вены, распыляя из них кровь, точно пыльцу. Без разницы. Душит. Больно. Всё болит, на самом-то деле. Цзян Ваньинь бессознательно прижимается сухими потрескавшимися губами к макушке А-Лина, который безмятежно спит у него на сгибе локтя. Он не может выпустить дитя из рук. Вообще. За день разругался с каждым первым в этой проклятой Башне, но – не может. И не выпустит. А-Лин не останется здесь, не после всего, ни за что. Даже сейчас сквозь сладкий молочный аромат племянника молодой – слишком! – глава ордена Цзян чует кровь – она въелась в его руки и одежды. Кровь родителей, кровь шиди, кровь сестры. Ошмётки плоти брата, которого разорвали у него на глазах мертвецы. Он отмирает и судорожно втягивает воздух, всматривается в свои руки. Ладони – чистые, в мозолях, да, но чистые, вот только подтверждённое зрением не избавляет от ощущений. Царапает. Засохшая кровь, обволакивающая кожу, всё тело, его душу, царапает. Он и правда в клетке. А-Лин причмокивает во сне, кряхтит. Ваньинь плавно движется, укачивает. И младенца, и себя. Три размашистых шага до каменных перил, лёгкий разворот – по ногам хлопают полы чернильно-фиолетового ханьфу, – ещё три шага. И обратно. Он не впервые чувствует одиночество – это уже что-то знакомое, привычное, родное. Как надрезать и надрезать кожу в одном и том же месте. Опять? Ладно, только быстро, нет времени возиться. Но первый раз это чувство его оглушает, создаёт вакуум, пустоту. Он один. Не временно. Не сейчас. Не когда-нибудь однажды. Но совсем. Навсегда. Безвозвратно. Он ничего не чувствует – от шока? Или только кажется, что не чувствует, ведь пальцы как-то сжимают края золотистого одеяльца. Цзян Ваньинь дышит. Раз, другой. Пытается разжать пальцы – они точно сломаны и окоченели, не поддаются. Он злится, Цзыдянь искрит, боль отрезвляет. Соберись! В клетке, откуда никто не поможет выбраться. Он невольно вздрагивает, когда прохладный вечерний ветер касается испарины на лбу, откидывает назад чёлку, стекает по шее. Точно лезвием провели. Мерзко. Ему бы вернуться в покои, уложить А-Лина в колыбель, взять накидку – плотную, с набивными узорами лотоса, с тёмными подпаленными краями – немногое, что осталось из прошлой жизни, уже слишком далёкой. Приказать слугам принести чай. Согреться – едва ли это возможно, но – сделать вид, что он в себе, что мыслит здраво. Ваньинь не может сделать и шага в нужную сторону. Поздно делать вид, что он в себе, в это уже просто никто не поверит. Даже он сам. Цзинь Гуаншань, чтоб его гули утопили, вцепился во внука, как клещ. «Он единственный, кто остался». Да что ты, гуй тебя дери, говоришь?! И главное – кому ты это говоришь? Ваньинь старался, правда, он слушал и слушал этот бесконечный трёп, липкие медовые речи, пытался понять. Но – нет. Не понимал. Он знал, что рискует. Пристань Лотоса не оправилась, дела всё ещё шли со скрипом, каждый шаг – то ли кочка, то ли трясина. Слишком большой список долгов, слишком маленький – союзников. Как главе ордена Цзян ему стоило бы согласиться на условия главы ордена Цзинь. Вежливо поблагодарить. И уйти. Навестить племянника через месяц. Ему не запрещают видеться, по первому требованию, по малейшему намёку; ему вообще ничего не запрещают, если Цзинь Лин останется в Башне Золотого Карпа. Сулят от золота и шелков до миловидных служанок. Где-то здесь его и прижгло яростью. Что сделал Цзян Ваньинь? Правильно. Расколол Цзыдянем стол, опалил взглядом всю паршивую семейку – исключая госпожу Цзинь – и сказал зловеще ледяное «нет». Его не выпустят из Башни. Стены покоев давят. Бархат и шелка душат. Будто порывы ветра запутываются в них, пропитываются ядом и оседают липким налётом в горле. Подталкивает чувство, что ему надо… выйти. Из покоев хотя бы. Раз нет возможности выйти с балкона или паршивой жизни. За что? Почему он? Неужели он столько грешил в прошлом воплощении?! Безысходность, гнев, тревога, сплетаясь в одну ослепительную молнию, заземляются о сладкую макушку А-Лина. Не крошатся, не исчезают, но льнут к земле, к мыскам чёрных сапог, точно послушные питомцы. Время их натравить на кого-нибудь настанет позже. А пока Цзян Ваньинь ступает по коридорам легко, невесомо, тенью. Он чувствует себя призраком. Он и есть призрак. Эти парадные помещения, полные золота, блеска и отзвуков смеха, помнят другое время – довоенное. Живое. И он помнит. Ему пять – он впервые видит бесконечную золотую лестницу, прыгает по ней, уцепившись за пурпурное ханьфу матушки, которая прибыла с визитом к подруге. Ему девять – он вышагивает по роскошным коридорам рядом с отцом, стреляет глазами по сторонам, цепляется взглядом за адептов Гусу Лань и со всего размаха падает в пропасть тёплых золотисто-карих глаз Лань Сичэня. Ну, это он потом уж узнал имя. А тогда… Что ж. Со временем падать стало проще. Возможно, он научился парить? Ему одиннадцать – на боку наливается лиловый синяк, кожа на запястье стёсана, но в груди горит удовлетворение от того, как хромает и кривится Цзинь Цзысюань. Им двенадцать – и они с Вэй Ином пробрались на кухню, все жители Башни утирают слёзы, отведав их стряпню, которую по случайности подали в главный зал. Удирать от Цзыдяня в Башне не весело: море открытого пространства, а у матушки точная и беспощадная рука. Ныне всё покрывает толстый слой пепла – шелковистый, масляный, страшный. Он проводит кончиками пальцев по бархатистой коже племянника; указательный палец цепко обхватывает крошечная ладошка. Цзян Ваньинь тепло усмехается – самое близкое теперь к улыбке. Мелкий будет той ещё занозой. Или репейником? Или? А, не важно. Он мерно покачивает пальцем из стороны в сторону, дразнит – ладошка сжимается сильнее. Бровки хмурятся – точно тучка набежала на светлое личико. Ваньинь не может удержаться: губы касаются лба, кончика носа, пухлых щёк – остановиться невозможно. Лёгкий дождь из тёплых поцелуев – всё, что у него сейчас есть. Он отдаст А-Лину всё, что у него когда-либо будет. Но для побега нужны союзники. В главной галерее мягко сияют свечи. Подойдёт. Он оглядывается: слуги заученно смотрят в пол и не смеют приближаться без приказа, стражники – за порогом, в просторном помещении безлюдно. И, правда, кому придёт в голову любоваться живописью в час быка? Да и он, по правде, не желает взвешивать её достоинства. И тут же цепляется взглядом за приземистую сосну, что корнями вгрызается в каменистую почву. Та крошится: земляная пыль тонкой вуалью стелется по ветру, мелкие камешки срываются в пропасть. Их острые грани царапают и царапают натянувшиеся вывороченные корни. Он, как наяву, слышит глухой, страшный звук лопнувших волокон – так рвались и его меридианы, когда их выдирали из него… с корнем. Ваньинь морщится и дёргает головой. И всё же. Верхушка сосны, с длинными, наверняка острыми иголками льнёт к небу – к пушистым облакам, к аквамариновой безмятежности, к тёплому освежающему дождю. Безумно живые росчерки чёрной туши на белоснежной бумаге. Лёгкие ноты цвета. Искусно. Но в большей степени – щемяще. Грустно, одиноко, с надеждой. Он мельком глядит на подпись. Кривится, как от боли. Впрочем, почему – как? В сердце словно мягко вдавили осколки. Кто бы сомневался. Нет, он не будет сейчас об этом думать. Утром стоит наведаться в покои сестры: Ваньинь знает, там проводит свои дни и ночи госпожа Цзинь. Пожалуй, единственный человек в этом мире, кто скорбит по деве Цзян не меньше, чем он сам. Госпожа всегда была на её стороне, даже когда надменный Цзинь Цзысюань – небеса, как долго до этого придурка доходило! – вёл себя, точно павлин. И нет, Ваньиню не стыдно за своё злорадство даже сейчас: провинился – получи от матушки и не ной. Вряд ли молодой господин Цзинь за свою жизнь был так уж изнурён наказаниями. Должна же быть в мире справедливость? Честное слово, он желал бы, чтобы павлин был жив и продолжал получать выговоры и оплеухи. Ваньинь абсолютно точно не желал призраком входить в комнаты сестры – на поклон к её свекрови, чтобы та помогла увезти племянника из проклятой Башни. Конечно, госпожа Цзинь желала бы воспитывать внука сама. Вот только её муж – такая погань, что рядом с ним цветы вянут. В окружении десятков бастардов, козней и интриг, ядов и сплетен – пусть сам задыхается. Но не А-Лин, ни за что. Возможно, часть старейшин также возьмёт на себя госпожа. Но этого мало. Условия. Всё упирается в условия. Воспитать наследника по-своему захочет каждый первый. Чем он может откупиться? – Глава ордена Цзян, – он вздрагивает, отдёргивает руку от картины, которую неосознанно поглаживал кончиками пальцев. – Мои извинения, что нарушил ваш покой. – Не стоит, Ляньфан-цзунь, – он оборачивается, встречая равнодушным холодом тёплый взгляд и утончённую улыбку Цзинь Гуанъяо. – Вы ничего не нарушили. Юный и изящный, как молвит толпа, хитрый и гибкий – считает Ваньинь, ребёнок другого склада не мог уродиться у такого, как Цзинь Гуаншань. Занимательно, что если этой глухой ночью от усталости и недосыпа сам глава ордена Цзян слегка – или нет – смахивает на мертвеца не первой свежести, то вот господин Цзинь свеж и полон своей знаменитой текучей энергии, которая гасит конфликты и опутывает заботой. Опасно. Расслабляться рядом с таким – смертельно опасно. – Могу я?.. – тот плавно, мягко протягивает к А-Лину руки, останавливается, не дотрагиваясь, ожидая разрешения: – Позволю себе заметить, что вы устали. А я тоже являюсь А-Лину дядей и хотел бы… – Воспитывать его? – отметая словесную шелуху, резко переходит к сути Цзян Ваньинь. – Не думаю, что сейчас А-Лин желал бы слушать наставления, – тёплая улыбка, как и протянутые руки, не дрогнула и на миг. – Обещаю вам, я не сделаю от вас и шага. – Вам лучше бы запомнить эти слова. Ваньинь со всей внимательностью убеждается, что племяннику на чужих руках удобно. И только затем выдыхает. Немного. По правой руке растекается онемение с сонмом мучительно-колющих мурашек – он едва сдерживается, чтобы не зашипеть, подобно рассерженной твари. Поводит плечами, растирает ладонью шею. Ваньинь рассеянно ведёт взглядом по ночному небу в арочных проёмах, отсветам фонарей, длинным косым теням. И сам не замечает, как пришёл – или его, исподволь, привели? – к кабинету Цзинь Гуанъяо. Тот старается: устраивает со всеми удобствами, сам садится напротив, перемещая А-Лина на колени бережно, чтобы племянник и не подумал проснуться. Впрочем, мягко, тепло, на руках – и впрямь нет повода для капризов. Цзинь Гуанъяо наливает чай, утончённо пахнущий лекарственными травами. – Возвращаясь к вашему вопросу, и – я прошу дослушать меня до конца, – Цзян Ваньинь кривится, точно зная, что услышанное ему не понравится: – А-Лин и правда должен воспитываться в Башне. Вы ведь это понимаете. Он – наследник. Будущий глава ордена Ланьлин Цзинь. Однако… – Цзинь Гуанъяо смахивает с крошечного лба младенца прядку тёмных волос. – Ситуация сложная. Он слишком мал и нуждается в иной… обстановке. – Условия? Нет смысла ходить вокруг да около: просто от скуки такие разговоры не затевают. – Уверен, вы уже подумали о том, чтобы обратиться к госпоже Цзинь. Я смогу помочь ей, и обещаю, вы заберёте А-Лина в орден Юньмэн Цзян. Мы выделим свиту, положенную наследнику, – тонкие бледные пальцы поглаживают края чашки, пока Ваньинь всем существом подбирается, чтобы услышать, наконец, условия. Они следуют мгновение спустя: – По достижению пяти лет к нему будут приезжать учителя из Ланьлин Цзинь. Вы также должны будете привозить его в Башню на один сезон до пяти лет и на три сезона – после пяти. С одиннадцати он должен проводить здесь не меньше половины года, – Ляньфан-цзунь подкрепляет свои слова мягким пожатием плеч, как бы показывая, что озвучивает очевидное: – Его должны знать – его слуги, будущие подчинённые и соратники, знатные семьи, простой люд, в конце-то концов. – Что ещё? Что я буду должен лично вам? Осталось разве что продаться в рабство. – Возможно, отец выдвинет свои требования, сложно сказать сейчас, но не думаю, что это станет проблемой, – Цзинь Гуанъяо поднимает на него взгляд, серьёзный и прямой. – Мне… Что ж, я не настаиваю, но мне хотелось бы принимать участие в его жизни, а это значит – поладить и с вами. – Я ни с кем не воюю. – Но и не дружите. Цзян Ваньинь криво усмехается. Поднимает чашку с чаем, оттягивая слова, что рвутся с языка, точно стрелы. Что бы там не говорили, а дружить он больше не умел – не из-за брата, а из-за себя. Выгорел изнутри. А ещё он сильно – крайне – сомневается, что Ляньфан-цзуню действительно нужна его дружба. Не такой он человек. Достаточно окинуть взглядом кабинет. Оплывшие свечи в один миг заменяют на новые. Вода для чая не остывает. Запечатанные письма уносят, новая корреспонденция – на столе, кисть и тушь подготовлены, в углу за ширмой – кушетка, даже не постель. В кабинете присутствуют слуги, но о них почти забываешь. Почти – благодаря его цепкости. Другим, он уверен, случалось забыть. У Цзинь Гуанъяо амбиции – до небес, в этих планах нет сна так же, как нет и подлинной дружбы, без выгоды. Но в сравнении с побратимами Ляньфан-цзуня, глав орденов Не и Лань, – кто он такой? Поддержка от него сейчас никому не сдалась, денег и власти – гуль наплакал. Подготовка для будущего? Долго, рискованно. Эскапада с А-Лином добавляет ворох проблем, а не уменьшает. Планы в отношении ордена Ланьлин Цзинь? Может. Вероятно. Придётся разрываться. Ничего нового. Он устало потирает переносицу, позволяя собеседнику делать выводы и ошибаться, подобно досужей толпе: – Дружба всегда дорогого стоит. Однако, как вы и сказали, вы тоже дядя А-Лина. И мы можем поладить, конечно, в том случае, если это ему на пользу. – Думаю, в этом вопросе мы не встретим противоречий. Пейте чай, прошу, он из моих личных запасов. Да что вы: с ядом и цветочками? Впрочем, чай и правда согревает. Ваньинь не злоупотребляет гостеприимством. Ещё одна чаша, поклониться, подхватить племянника, которого успела навестить кормилица, и выйти. Они сказали друг другу всё, что хотели. Этого достаточно. Пока. Сон, который мягко касался его в галерее возле той – дышащей свободой – картины, в чужом кабинете стёк, точно крошка стекла по позвоночнику. Светает. Возвращаться в покои желания нет. Он предполагает, не без оснований, что если ляжет сейчас, то до вечера и не встанет. Или встанет, но с болью в висках. Недосуг. Действительность нежно отодвинулась – так ощущаешь себя во сне, когда осознаёшь, что спишь. Лёгкое искажение пространства, будто бы картинка плывёт по краям. А ты не более, чем марионетка, направляемая чужой волей. Цзян Ваньинь шагает с золотистых ступеней в зелень травы – мысленно посетовав, что не босиком и не на доски причала. Ещё сутки на торг с Цзинь Гуаншанем. Ещё двое суток на дрязги Совета кланов: делить трофеи с горы Луаньцзан, как выяснилось, не так-то просто. Основные артефакты переданы в Юньмэн Цзян и другие великие ордена. Но и без того хватает: научные труды, ритуалы, талисманы, изобретения… Гений его брата разливается хаосом даже после смерти. Ещё сутки, чтобы собраться и отбыть домой. Домой. Туда, где больше никто не ждёт. Туда, где доски причалов – новые, без воспоминаний, без сожалений. Туда, где нужно быть божеством, чтобы успешно справиться с мириадами задач и трудностей. А он просто человек. Захваченный болью и гневом. Уставший. Ещё сутки, чтобы разобраться, как устроить А-Лина. В голове сами собой вспыхивают обязательные задачи. Найти людей – главное, людей, проверенных, надёжных, с задатками воспитателей. Кормилица, лекарь. Научить плавать – не дай небеса, если племянник умудрится утонуть в озере, их предки забьют его до смерти. Одежды, колокольчик. Покои – никуда не выпустит из своих, но отдельные должны быть, в главном крыле. Возможно, те, что занимала А-Ли? Он бредёт по бесконечному саду. Чем дальше – тем гуще аромат. Ветер совсем стих. Душно. Его снова тошнит от запаха крови. Ваньинь сглатывает, жадно хватает ртом воздух, будто его не достаточно, зажмуривает глаза. Делает шаг, другой – тянет руку к каменным перилам, чтобы опереться, а натыкается на холодный шёлк чужих одеяний. Вздрагивает и отстраняется. Точнее сказать – делает попытку, потому что неестественно сильные пальцы Лань Сичэня – Ваньинь полагает, что его неудача достигает просто-таки катастрофических масштабов – бережно, но бескомпромиссно сжимают предплечье. Приторный дух пионов отметает ароматом сандала. Накатывает облегчение. И горечь. – Вам неприятна моя компания, глава ордена Цзян? – задумчиво отзывается на повторную попытку отстраниться сиятельный Цзэу-цзюнь. Пальцы, что примечательно, и не думает разжимать. Напротив – тянет на себя, заставляя опереться. Слабость отступает, но неспешно. Опасаясь за младенца на руках, Ваньинь позволяет себе эту бесцеремонность, несмотря на то, что позже точно будет себя за неё же корить. – Почему вы не спите? – он знает, что ему простят эту грубость, но иногда хочется бы, чтобы нет. – Уместнее обратить этот вопрос к вам, Цзян Ваньинь, – и снова Лань Сичэнь отмахивается от его иголок, будто они не из стали, а из воды – всего лишь дождь. – В Гусу Лань уже настал час подъёма. Он молчит. Прямого вопроса ему всё же не задали, просто показали, что ждут ответ. Грубо? Да. Стыдно ли ему? О да. Будет ли он что-то с этим делать? Определённо нет. Цзян Ваньинь и раньше чувствовал себя рядом с Первым Нефритом неуместно. Он подозревал, что так ощущает себя крестьянин подле божества. Слишком ярко, слишком тепло, просто – слишком. Однако, если ты достаточно благочестив и праведен, то может стерпеться. И где-то в глубине души он даже надеялся, что упорство и труд помогут ему… Не стать равным, конечно, нет, но стать близким. А потом началась война. Теперь он чувствует себя не просто неловко, а чуждо. Он подозревает, что так ощущает себя демон подле божества. Вот только Ваньинь не обжигается чужим сиянием, а просто не хочет даже случайно запятнать его… собой. Ведь полы одеяний, руки, душа – истекают маслянисто-чёрной отравой. Едкой. Страшной. Ему от самого себя тошно. – Уверен, у вас достаточно дел, – он не пытается снова вырвать руку, но выразительно смотрит с намёком, что можно и отпустить. Его игнорируют. Лань Сичэнь вежливо улыбается и – внезапно – действует за гранью всех правил своего же ордена: – Это, безусловно, так. У глав орденов всегда есть, чем заняться. Поэтому не откажите своему – хм, собрату – в минутной передышке. Словно отзываясь эхом на манеру самого Ваньиня, глава ордена Лань не обременяет себя вопросом и ожиданием ответа, а мягко и неотвратимо тянет за собой к выходу из сада. Если Ваньинь правильно помнит, дальше – многоярусный спуск к террасе. А потом?.. А-Лин, пока они идут, начинает ворочаться – пелёнки мигом где-то перекручиваются, где-то распахиваются. Однако благодаря племяннику ему удаётся вернуть свою конечность из плена. Фыркает, почувствовав затылком, как огорчённо вздыхает про себя Лань Сичэнь. Аккуратно запахивает всё обратно и устраивает младенца на плече так, чтобы тот мог посматривать по сторонам. Жаль, всякая блестящая ерунда на деревянных палочках осталась в покоях – ну да пока ладно, и колокольчик, если что, пригодится, покажись на горизонте занимательная истерика. Цзян Ваньинь криво усмехается, вспоминая, как на третий день общения с племянником осознал, что его совсем не бесит ор младенца. А-Лин отнюдь не был тихим и спокойным, ласковым и послушным, подобно своей матери. Нет, он явно пошёл внешностью и характером в папашу… И вот стоит Ваньинь посреди покоев, читает письмо, А-Лин на руках надрывается – просто так, из любви к искусству. А он сам читает и составляет в мыслях ответ. И бесит его служанка, которая путается в чашках и роняет всё на пол, но не племянник. Он об этом так глубоко задумался, что даже ни на кого не накричал, хотя стоило бы. Подождал ещё день, ещё два, неделю – вдруг усталость накопится? И всё же отчего-то будь то лепет, кряхтение или ор А-Лина, все эти звуки проходились по его разуму, точно умелый массаж. Расслабляли. Будто бы канаты тревоги, опутывающие его, чуть слабели. И он ещё сомневается, что не в себе, а? За белыми стенами, плотно увитыми плющом – изящный каменный сад. По периметру растут магнолии – цветки уже опали, яркая сочная зелень тянется к солнцу. Жёсткая трава пепельно-синеватого оттенка перемежается с невзрачными желтоватыми цветками. Камни – от огромных буро-коричневых валунов до серебристой гальки – размещены на холмах и в низинах, вдоль дорожек, на выступах и даже стенах. – Что вы хотите? – он соскальзывает взглядом с каменной горки и возвращает своё внимание Лань Сичэню: ну, право слово, ради чего-то же это всё затевалось! – Считаете, что провести время с вами – недостаточно уважительная причина для нашей прогулки? – Глава ордена Лань размеренными движениями проводит по отвороту ханьфу, будто убирая пылинку – можно подумать, на этих ослепительно белых одеждах они бывают – и опускается на позолоченную солнцем деревянную скамью. – Мне обязательно хотеть от вас нечто большее? Ваньинь закатывает глаза от того, как двусмысленно это прозвучало. Небеса помилуйте, только глава ордена монахов мог сказать эту фразу без подтекста и с ровным выражением лица. – Значит, это не так? – Можно мне подержать дитя? – Лань Сичэнь тепло улыбается, от уголков глаз разлетается лёгкая паутинка морщин. – Это ослабит вашу подозрительность? – Да чего всем неймётся отобрать у меня племянника… – он протягивает А-Лина мужчине ещё до того, как заканчивает своё несерьёзное бурчание. В самом деле, даже разбуди его среди ночи, если Лань Сичэнь бы что-то попросил, что угодно – жизнь, душу, меч – он бы отдал, не сомневаясь. Если не доверять ему, то кому вообще? Если предаст и навредит Цзэу-цзюнь, то мир можно смело, безжалостно сжигать – ничего святого в нём уже не осталось. А это не та мысль, с которой он готов жить. Цзян Ваньинь думает, что это доверие, точно репей, пристало к нему во время обучения в Облачных Глубинах. Укрепилось на войне. И сейчас его из души можно вырвать только с корнем. Как глупо. А-Лин в незнакомых руках сидит смирно. Правда, недолго, лишь до того мгновения, как решает потянуть в рот прядь густых, тяжёлых волос. Ваньинь, заблудившийся в своих мыслях, говорит только: – Ещё чего, цветочек. Руки-то при себе держим, пожалуйста. Без излишней нежности, но аккуратно выпутывает из цепких пальцев гладкие, блестящие волосы. Отводит пряди, что упали на грудь, за спину и, подумав, сдёргивает с запястья запасную пурпурно-пепельную ленту. – Правила безопасности рядом с младенцами. Не то, чтобы Лань Сичэнь нуждался в пояснениях, правда же? Но ему, когда в разгар действа окончательно дошло, что он делает, от смущения необходимо вдруг стало прояснить каждый жест. Гладкий шёлк волос приятно скользит между пальцев. Будто опустил руки в водопад. Он еле сдерживается, чтобы не зарыться глубже, мягче, бережней. Ваньинь дёргает головой, досадливо морщится и крепко затягивает узел ленты. Хватит. Совсем уже с ума сходит. Он неловко падает на скамью рядом. Лань Сичэнь милостиво молчит. Пожалел? От его тёплой улыбки, впрочем, Ваньинь как-то… расслабляется. Племянник с удовольствием мусолит – видимо, вкусную – нефритовую подвеску, которой пожертвовали вместо прядей волос. Солнце пригревает. Ни единой души вокруг – ни сложных вопросов, ни выкручивающих реплик, ни ядовитых колкостей. Не надо отражать удар. Аромат сандала мягко ласкает обоняние. Окутывает, дразнит. Так дразнят кусочки льда – ярко тревожат и тут же тают. Усталость придавливает, как тяжёлое мягкое одеяло. Ваньинь пытается сосредоточиться на лепете А-Лина и голосе Лань Сичэня, который рассказывает дитя что-то о лунных кроликах. И только глубже проваливается в это нежное спокойствие. Так сладко – вкус лотосовых семян, вкус дома. И когда ждёшь, что не пройдёт и мгновения, а действительность столкнёт в пропасть – в ней тебя неожиданно подхватывают. Он чувствует щекой мягкость ткани, а ещё тепло, в аромат сандала вплетается ещё одна нота, приглушённая, не явная – но сильная. Он её знает, только не может понять. Из последних тающих сил сжимает пальцами рукав чужих одежд. Сдавшись, окончательно проваливается в сон без сновидений. В кой-то веки – без кошмаров. Проходит мгновение или тысяча лет – он не знает. – Цзян Ваньинь, – его зовут бережно, но настойчиво: – Цзян Ваньинь. До начала Совета ещё есть время, вам нужно вернуться в покои… – Какого!.. – он подскакивает, мучительно осознавая, что заснул на плече Лань Сичэня: да куда уж хуже-то?! – Мои… мои извинения… – Ваньинь с трудом проглатывает букет ругательств, не желая падать ещё ниже в глазах этого человека. – Глава ордена Цзян, – с укоряющей тенью в золотисто-карих глазах отбивает его извинения Лань Сичэнь, – я, по-вашему, настолько мелочен? И не в состоянии избегать ситуаций, которые мне неприятны? – Вы поняли, – бурчит он, забирая у мужчины А-Лина. – Вы тоже. Он сердито фыркает, затем благодарно кланяется и старается как можно быстрее убраться из поля зрения этих чарующих глаз, подальше от их обладателя. Слишком странно признавать, что отдохнул. Сколько там прошло? Даже целая ночь – всего лишь осколок времени рядом с человеком, с которым чувствуешь себя в безопасности. Но как же стыдно! Сбагрил ребёнка, сам навалился на плечо, как дурень – на сетчатке отпечатались заломы белоснежной ткани на чужом крепком плече… Лань Сичэню наверняка было неудобно. И он наверняка об этом никогда не скажет! Эти... Лани. А у него совести нет, что ли? Жар разливается по щекам и шее. Невозможно. Уже на пороге своих покоев вспоминает ещё кое-что – так, безделицу: пурпурно-пепельную ленту в чёрных волосах, которую так и не снял. Спотыкается, тут же взвыв: – Твою ж мать! Почему он не сказал? Почему я не вспомнил? А ты-то куда смотрел?.. – он бросает укоряющий взгляд на безмятежного А-Лина. Ваньинь делает три размашистых шага к кровати. Опускается на неё и… начинает смеяться. Небеса, ну какой бред! Но так лучше. Так он чувствует себя живым, так не болит, так – есть надежда.