Дурак

Мы не выносили друг друга. Когда прорезались клыки — возненавидели. Хотите знать, за что? Ненависть, как и любовь, складывается из сотни мелочей. Только вместо «мне нравиться» — «меня раздражает». Меня раздражает легкость, с которой он признает свои ошибки и высокомерно-жалостливый взгляд, с которым смотрит на чужие. Бесит его безразличие ко всему и ко всем. Особенно, когда скальпелем равнодушия он вспарывает кожу близким. От одного взгляда на такое отношение берет озноб. Еще эта улыбка. Внезапная, мимолетная, полубезумная. Пугающая. Так и хочется вывести его из отравляющего все живое в радиусе метра равновесия, чтобы сумасшедшая сущность, его настоящее «я» наконец-то проявила себя. Поезд отправлялся через пять минут. Я строил рожицы карапузу молоденькой соседки, когда дверь нашего купе с грохотом распахнулась. Ребенок схватил меня за указательный палец. Путник замер в проеме. — Что такое? Почему все остановились? — послышалось из коридора. — Да там дурак какой-то уперся и проходу не дает. — Молодой человек, ну в самом деле! «Дурак» напоролся на мою лучезарную улыбку и отмер. Захлопнул дверь, в надежде на несуразную ошибку и медленно открыл. То ли она скрежетала так омерзительно, то ли его зубы. На радость нервозным путникам молодой человек соизволил наконец войти в купе. Никогда бы не подумал, что нам придется делить что-то кроме неприязни. Лучше всего в людях разбираются дети и собаки. Ребенок отцепился от меня и приник к материнскому плечу. Новый сосед не удостоил его и взглядом — видимо, слишком поглощен был размещением рюкзака на своей полке. Верхней. Отлично просматривающейся с моего временного пристанища. Поезд тронулся. Дурак опустился рядом с боязливо прижавшей свое чудо женщиной. — Поездочка обещает быть незабываемой, — оскалился я. Скорый поезд Санкт-Петербург — Москва. Презрение в моей улыбке. Пренебрежение в глазах напротив. Одиннадцать часов. Время пошло.

***

Наш альма-матер — кружок фехтования. Наш храм и наше же ристалище. Все началось в детстве (отрочестве?) на не первых занятиях, но первых поединках. Проигрывать и вместо протянутой руки получать молчаливое превосходство — отвратительно. Гаже только выигрывать и видеть безразличие в чужих глазах. Хоть бы раз сорвался. Хоть бы раз обвинил в жульничестве. Но нет, это чудовище молчало. Молчало, молчало, молчало и резало своими острыми глазами. И ладно бы только соперников. Был у него друг — искренний и отзывчивый паренек — с забавной привычкой мотать головой, точно жеребенок. Так ведь и ему доставалось. Точнее, не доставалось ничего. Ни доброго слова, ни теплой улыбки. Фехтовальщиком он был посредственным, хотя и старательным, и проходил в кружок всего пару лет. Что самое удивительное — его приняли в коллектив. Таких вообще легко принимают. А его тянуло к Дураку. Который скучающе осматривал рапиру, пока ему что-то взволнованно рассказывали. Который хватал за трясущиеся руки, оставляя синяки — их приходилось прятать за длинными рукавами. У которого глаз начинал дергаться от чужой милой привычки «бодаться». Нельзя себя так вести людям, если не из вежливости, то хотя бы из человечности. Этой мрази было можно. За окном пробегал лес, то хвойно-зеленый, то грязно-голый. Из-за стенки доносился храп, где-то надрывалась гитара. Песнь поезда умиротворяла, наушники безжизненно и бесполезно висели в ушах. Карапуз блаженно — даже завидно становилось — пускал слюни в объятиях молоденькой мамочки. Мразь читала книжку. Совсем уж тоненькую и далеко не новую. Два счастливых года, лишенных необходимости друг друга терпеть, явно не пошли Дураку на пользу. Лицо, все равно что посмертная маска. Два полных нездорового блеска глаза уставились в ответ. И напоролись, разумеется, на злобную лыбу во все тридцать два. Года прошли — неприязнь осталась. Изменились шпаги.

***

— А откуда вы друг друга знаете? — несмело поинтересовалась женщина, когда роли поменялись. Дурак уткнулся в стену — то ли спал, то ли притворялся. Милая женщина, так почему бы не рассказать? Удивительно — обошлось без оскорблений и переходов на личное. Видимо, влияние образа мадонны с младенцем. — Поразительно… — тихим голоском, — каков, все-таки случай. Случай. Конечно. Как же. — Сантименты все это, а не случай. Была в нашем обезьяннике такая установка: в первом купе едут тренера и зануды, в последнем — отбитые и непринятые. А самые крутые ребята занимали среднее. — без усмешки обойтись не вышло. — Уж не подумал бы, что господин Дурак столь сентиментален. — Ну зачем вы так… — Это не я, это глас толпы. Женщина укоризненно покачала головой. — Сами ведь гештальт закрываете. — Точнее продолжаю традицию. Я то всегда ездил в среднем. А вот нашего господина мотало между молотом и наковальней. Пока он не снискал гнев старших и не обосновался в занудах. Нелепая была история, так и оставшаяся непонятой. Хотя так ли стремишься все понять, когда тебе одиннадцать и седалище рвется в приключения? Старшие тогда над кем-то глумились, кем, что и почему — не ясно, мелких они к себе не подпускали. Но не над Дураком, это точно. Он всегда был из тех, кого уважают, но сторонятся. Не изгой и не свой, ни рыба и ни мясо. И именно эта птица с подрезанными крыльями вдруг обозлилась. За одним из завтраков подошла к столу старших и перевернула чашку чая самому болтливому на голову. Да, он был не в меру разговорчив, но в остальном хороший парень, грехов за ним не числилось. За что же ему пришлось мучатся с обожженной шеей? Позже Дурак сам пошел к тренерам и принял трепку. Между тем, раскаяния в его глазах мы так и не увидели. — Что же это было? Вы так и не выяснили? — Не-а. Старшие могли болтать всякое, от едких шуточек никто не защищен. Не после каждого же подкола чай на голову выливать… Сверху раздались признаки жизни. Женщина рефлекторно вцепилась в ребенка. Дурак, как оказалось, лежал, уперев взгляд в низкий потолок. Давно ли? Хотя это не имело значения: в рассказе не прозвучало и слова неправды. — Господин Дурак, быть может, вы соизволите пролить свет на эту давнюю историю? Напряжение в купе, не просто росло — от малейшей искры треть состава обещала подлететь на воздух. На точеной челюсти заходили желваки. — Вспомните былое, совершите подвиг ради прекрасной дамы! Дурак, сжав зубы, спрыгнул с полки и выудил из кармана пачку сигарет. Что удивительно, она не полетела мне в лицо, напротив — стала его верной спутницей. Дурак вышел, оставив меня и Мадонну в громыхающей тишине.

***

В стаканах с железной ковкой дымился чай. Проводница оказалась милейшей женщиной. Было бы преступлением не остаться, да не послушать истории о пьяных дебоширах, о безумных влюбленных да о безмолвных странниках. Остаться в ее уютном купе с увядающими ромашками в вазе и кружевным тюлем на окне. Почувствовать себя желанным гостем и на час забыть, что на деле тебя никто не ждет. Проводница говорила, говорила, говорила, а я все слушал и смотрел. Смотрел, как проносятся накренившиеся дома и темнеет дымчатое небо. С обложки пожелтевшей книги на меня укоризненно взирал Федор Михайлович. У него экзистенциальный кризис, у него совесть новым правосудием, а раскаяние жесточайшим наказанием. А что у меня? У меня мысли, что вопреки тяжелому взгляду возвращались не к моральным вопросам, а к зачитанной до дыр книжонке в чужих руках. Наверняка ледяных, как и сам господин. После рассказа о событиях десятилетней давности, когда Дурак вышел вон в компании сигарет, руки сами потянулись к чужой собственности. Обскакали нормы приличия и врезались в стену непонимания. «Маленький принц»? Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц». Не показалось. Удивительно было уже то, что Дурак читает. То, что читает он добрую и, отнюдь не детскую, детскую книгу и вовсе не вписывалось в картину мира. Таким либо незатейливые детективы подавай, либо кричащие о своей известности бестселлеры. Первое, чтобы чувствовать себя умнее; второе от неумения находить драгоценности в куче стекляшек. А Дурак читал «Маленького принца». Доброго, мудрого и бесконечно печального. — Ой, через пару минут остановка! Совсем заговорились. — Вас бы слушать да слушать… Проводница ничего не ответила. Не поверила, наверное. Только посмотрела на меня с благодарностью своими добрыми вечно печальными глазами. Я оставил ей дружелюбную улыбку и побрел в свое купе. Милая женщина, и ромашки у нее милые. Только увядают быстро. В купе меня ждал сюрприз. Невысокий, бойкий, с охренительной стрижкой. Светлая печаль прошедшего часа растворилась, как дешевый кофе. Девушка, видимо, успела зайти пока я шатался по поезду. А шатался я долго: стоило Мадонне с младенцем нас покинуть, в купе стало совсем невыносимо. — А день то перестает быть скверным. «Сюрприз» насмешливо улыбнулся. — Сосед с низу? — Так точно, миледи. — Бомба, — девушка проворно достала с полки спортивную сумку и шустро переворошила ее содержимое в поисках — чего бы вы думали? — белого сухого. Следом, победно подбросив и поймав бутылку, озорно сверкнула глазами, — Выпьем? — Кажется, я нашел даму сердца, — пролепетал я, приложив руку к груди, — миледи, я с удовольствием разделю с вами это вино и этот вечер, и разделил бы еще парочку… — Не лезь к ней, — раздался резкий голос из-за доброй книжки. А кофе то горчит. Волей не волей на лице расцвел оскал: — Что же вы за чудовище такое, господин Дурак, что вашу девушку тянет напиться с первым встречным? — Мы не пара. Во всяком случае не та, что состоит в любовных отношениях. Я его 0,88 опера, — весело подмигнула она. Шутка явно предназначалась Дураку, но тот даже бровью не повел. Лишь сухо ответил на мой немой вопрос: — Опер — оперативник, оперуполномоченный. Дошло, или мне продолжить? — Долетело. Прекрасная леди у нас из полиции — а тебя жизнь в кого превратила, коль хорошим человеком ты так не стал? — В следователя. — Веселая компания собирается… — Одним «хороший человек» на жизнь не заработаешь, — «леди» уже откупоривала вино, удобно устроившись с ногами на моей полке. Я подсел рядом и доверительным тоном сказал: — По профессии я юрист. А по жизни и «маргариту» сворганю, и «кортадо» сварю, и книгу посоветую, и экскурсию проведу, — о вещах, граничащих с законом, я предусмотрительно решил умолчать. Не в такой компании признаваться в своих сомнительных подвигах. — Так и не нашел себе места, — резюмировал Дурак. «Был душой компании, а по факту всем оказался чужим» — сквозило в его словах. Мерзавец был прав. А потому улыбка на моем лице стала только шире. И, пожалуй, ядовитее. Опер-леди попереводила заинтересованный взгляд с одной полки на другую и пошла на поводу у любопытства. — Вы давно знакомы. — Имели несчастье. — Расскажешь? — обратилась она ко мне, проверяя металлические подстаканники и разливая вино. — Отчего же нет? До Москвы путь не близкий — поэтически начал я, чем вызвал улыбку у обоих. — Выпьешь с нами? — восхитительные глаза, то ли с просьбой, то ли с надеждой, обратились к напарнику. — Я начну пить не раньше, чем ты — включать голову. — Ну и ладно, — скисла девушка. Так необычно. Она могла просто взять и показать обиду. Не прятаться за оскал и равнодушие. Прекрасная девушка. А Дураку бы нос сломать. С этими мыслями и прошел весь вечер. А еще с вином и разговорами. И шутками. Кучей шуток. Несколько раз я ловил себя на мысли, что и не мне вовсе обращены ее веселые слова. Но ему, очевидно, было все равно. Когда девушка, Янка, рассказывала очередную историю с работы, граничащую с абсурдом, Дурак и вовсе вышел, не хлопнув дверью лишь потому, что это было физически невозможно. — Вот мудак, — процедил я. — Сама виновата. — Это в чем же? Уж не в попытках ли поднять этому чудищу настроение? — Если бы, — фыркнула она. — История за историю? — предложил я. Девушка вздохнула. И залпом осушила треть стакана. — Мы едем в Москву получать. — Похвалу или по головам? — Большой вопрос. С одной стороны, мы закрыли громкое дело. С другой… не вдаваясь в подробности, здорово накосячили при задержании. — Недавно я что-то слышал о перестрелке в жилом районе… Янка поджала губы и молча кивнула. — Нагоняй от непосредственного начальства мы уже получили, теперь нас вызвали в Москву. Не успел я раскрыть рот, как она жестом меня остановила. — Это только полбеды. Во время задержания мы загнали преступника в тупик и этот отчаянный начал палить по чему ни попадя. Твой «господин Дурак» оказался среди того самого «ни попадя». Я почувствовал, что не к добру все клониться. Видимо, на моем лице это отразилось слишком живописно. Янка тут же взвилась: — Напоминаю, я оперативник! А он мой напарник. В общем, кинулась я его прикрывать, ну и словила пулю, — девушка глотнула вина и посетовала, — Мало мне было начальства, так еще и он весь мозг выел. Хотя, с его точки зрения, мозгом там и не пахло. Закончила Янка совсем тихо, даже не пытаясь скрыть накопившуюся досаду. Что ж, ee можно было понять: самому как-то тускло на душе стало. Рука без команд потянулась за лекарством от грусти. До рта вино так и не добралось вопрос родился раньше: — Так мы отмечаем закрытие дела? — Тяжелого дела, — уточнила опер-леди, — отмечай я так каждое, быстро бы спилась. Прекрасное лицо чуть посветлело. Я был рад, что мы съехали на что-то не столь терзающее Янкино сердце. — Коллеги мне в первые же месяцы доходчиво объяснили: нужно придумать, как ты будешь отпускать душу после лютой чернухи. — Это цитата? — подстегнул я. — Дословная. Кто-то забывается в клубе, кто-то боксирует до изнеможения, «господин Дурак» вон перечитывает книжку. А я решила, что буду выпивать бутылку вина в приятной компании. Я умиленно улыбнулся. — За приятную и выпьем, — мы подняли стаканы и звонко чокнулись. Обстановка разрядилась окончательно. — А в мысли, что увожу чужую девушку, я только укоренился. — Уводит он, понимаете ли! — ее возмущение было очаровательно. — Не слишком ли вы высокого мнения о своих способностях, господин собутыльник? Нет, я точно покорен. Окончательно и бесповоротно — Повторяю для особо внимательных: мы напарники, не больше. Он относится ко мне скорее, как… как к младшей сестре! Иногда его опека совсем уж невыносима. Уловив скепсис в наклоне моей головы и движении бровей, Янка достала козырь: — Он, вообще-то, женат. Вином бы следовало подавиться. — Женат? Когда только успел..... Прошло каких-то жалких два года. Да и кто терпеть будет это чудище? Помню я одну его подругу. Хрупкая, маленькая, бледненькая, с черной головкой. Так за плечо своего спутника цеплялась, будто стоять на ногах совсем невмоготу было. А рядом он прямой и непоколебимый. Словно из нее же все силы и высосал. Хотя «словно» здесь явно лишнее. — Бедная девочка. — Да уж. Не место таким людям в нашем мире. А Судьбе эта шутка все не надоедает. Какой раз думаю, как им повезло друг друга найти. Повезло? Когда из тебя жизнь пинцетом вытягивают это не везение, это кошмар. — Мы точно об одном человеке? Янка удивленно поморщилась. — Ну… болезненное такое создание, будто воробушек подбитый. — Об одном. Мы некоторое время помолчали, наблюдая за отстающими от поезда белыми фонарями. — Красивая любовь. И печальная. Она не от мира сего, он, готовый к ее ногам целый мир положить… А этот мир ей и не нужен вовсе. — О-о-о, — ласково протянул я, отнимая полупустой стакан. — Миледи, вам, пожалуй, хватит. — Злюка. Но ты прав, — Янка сладко потянулась, — что похвалу, что ругань, лучше слушать на свежую голову. Спасибо за компанию. — A… — Вино можешь допить, если хочешь. — Хочу, но не вино, а повторения посиделок. Скромный собутыльник может рассчитывать на великодушие своей леди? Янка усмехнулась: — Только, если злой дракон бюрократии не откусит твоей леди голову. На том сказочный вечер и закончился: девушка начала готовиться ко сну, а Дурак вернулся с подзатянувшегося перекура. Последнее разом убило всю идиллию. *** У меня все из головы не выходил наш разговор: опека, забота и… любовь? Тот, кого я знаю, не был на это способен. Годы в кружке так и пестрили воспоминаниями и отнюдь не всегда приятными. Раз за разом перед глазами прокручивалась пленка: полупустая раздевалка, два силуэта в дверной щелке и фоном — шум идущего в соседнем зале занятия. Умом я понимал, что поступаю не по уставам рыцарства, но любопытство брало верх. Речь было не разобрать, да я и не пытался, просто присмотрелся к мальчикам. Высокий… злился? Да, наверное, злился без криков, умело припечатывая точным словом и острым взглядом. Давил на грудь кулаком, комкающим рубашку в клетку, тыкал пальцем в опущенный плечи. Жеребенок стоял, сжавшись, понурив голову, казалось, даже кудри его тоскливо обвисли, в жалкой попытке спрятать блестящие глаза. Смотреть на это мне оказалось не по силам. В жутком негодовании я ввалился в раздевалку и сценка резко оборвалась. Дурак пихнул в чужие руки рубашку и отвернулся, яростно сверкнув глазами. — Все в порядке? — тихо обратился я, когда мерзавец исчез в направлении зала. — Д-да, — пальцы нервно комкали рубашку. — Да. Я никогда в жизни не видел настолько вымученной улыбки. …Получается, Дурак изменился? Смешно. Просто он оказался лучшим напарником, чем другом. Забота о младшей коллеге — вещь абсолютно правильная и закономерная. Во всяком случае, таковой она кажется — мне то откуда знать. Что до любви… на безыменном Дурак и правда носил кольцо. Широкое, серебряное. Та девушка, Дана кажется, о ней воспоминаний осталось мало. Придется поверить чудесной опер-леди на слово. Дана — неподходящая под общие правила, лишняя, а Дурак разве не лишний? Сколько помню — он всегда был крепок и чертсв. Это свойства отнюдь не живой материи. Живое всегда слабое и гибкое, как молодые ветки по весне. Дурак — мертвец, ходящий по земле вопреки ее законам. Ничего удивительного, что две неприкаянные души нашли опору друг в друге. В купе стало совсем темно. Все спали, время давно перевалило за полночь. Урывками на небе виднелись звезды. В уши снова заползли белые змеи. Весь день мысли вращались только вокруг одной фигуры, а не мешало бы подумать о насмешливом человеке в зеркале. Взбалмошном, ветреном, меняющем города, квартиры, места работы. И вечно шутящем. Назло издевкам жизни. И опять, снова, этот человек с шутками за пазухой готовиться поменять пристанище. Надолго ли? Кто знает. Пока не находилось ничего, способного удержать его на одном месте. Ничего и никого. Симпатяга на гладкой поверхности зеркала и не думал сетовать на жизнь. Он находил счастье в мимолетных встречах, новых знакомствах и возможности пить чай в пять утра на очередной кухне. Пока на его пути встречаются такие, как Янка, он и не подумает останавливаться. Сон затянул в свои объятия незаметно. В ушах все еще переливалась музыка, поезд летел мимо ночи, мимо поздней осени и спящих деревень, унося в сторону городского света и гомона. Тонкая граница между вчера и завтра проходила здесь и сейчас, пока все спали, сбросив свои страхи. Глухие хрипы вырвали из грез. Я вздрогнул и выдернул наушники. Спросонья все мешалось: поезд громыхал, полки скрипели, судорожные вдохи обжигали слух. Я растерялся, глаза беспомощно искали в темноте источник звуков. Полка одна, вторая, нет, не Янка, напротив. — Дурак? — полушепотом, тревожно. Рваный вдох, глубокий и болезненный. Резкий выдох. Дурак собрал себя в кучу и, то ли вместо, то ли в качестве ответа, вышел в коридор. Выждав пару минут, я сунулся следом. Впервые в жизни я не позволил ему просто уйти. Оставалось надеяться, что мне не придется об этом сожалеть. Я нашел Дурака в громыхающем тамбуре. Даже не Дурака — изможденного человека в отблесках грязного света и ореоле тягостного молчания. — Что с тобой? — грубее, чем следовало. — Сонный паралич. Я медленно кивнул. Не помирает и ладно, можно вернуться в тепло сонного купе. Дверь со скрипом поддалась и… — Ты хотел знать, почему я себя так вел. Больше трех слов в предложении? Интересное начало. Больше интриговала только сокрытая за пустыми репликами просьба остаться. А я всегда был падок на загадки. — Боюсь, у меня не выйдет так же искусно делать скучающий вид. — В смысле? Невыносимо захотелось ответить в рифму. — Рассказывай уже. Допытываться господин не счел нужным. — Ты хотел знать, почему я себя так вел, — зачем-то повторил он. — Помнишь Сережу? Видимо, надписи на моем лбу легко читались и в полутьме. Дурак раздраженно закатил глаза. — Ты прозвал его Жеребенком. — А. Конечно помню. — Большая часть странных вещей делалась из-за него. — Ты настолько ему завидовал? Теперь не понимал он. — Тому, как он всем нравился, как легко стал частью нашего коллектива. — Легко? — изогнул тонкую бровь Дурак. — Нет, ты его, все-таки, не помнишь. Он прижался затылком к холодному металлу тамбура и уставился в плывущую ночь. — Красивый мальчик. Вечно таскал свитера, что вязала ему бабушка. Не потому, что любил свитера, а потому что любил бабушку. Всем улыбался. Причем так искренне, как ни ты, ни я не смогли бы. — Именно это я и помню. А еще я помню, как ему приходилось прятать под этими рукавами последствия твоего плохого настроения. — Причем здесь… — Ты думаешь, мы совсем слепыми были? — грубо перебил я. — Вся наша группа видела, как ты над ним издеваешься. — Тогда почему ничего не сделали? — едко, с затаенной обидой. Я не нашелся с ответом. Даже растерялся — раньше он не позволял себе таких открытых выпадов. И таких очевидных эмоций. — Не синяки он скрывал под рукавами. Если рубить, то с плеча, если прыгать, то с места в карьер. Дурак сам почувствовал, что нужно сбавить обороты. Я терпеливо ждал. Вдруг, выражение чужого лица стало мягче. Совершенно ни к месту промелькнула тень улыбки. Мне захотелось стереть ее вместе с кожей. — Сережа, Сережа… Светлый мальчик, и свету этому было слишком тесно внутри. Вот он и делился им через улыбки. А когда некому было их дарить, резал плечи до мяса. Я опешил. — Зачем? То есть, почему? — Да потому что жег его этот свет изнутри. В душе — бардак, в голове — бардак. Вот и хватался за что-то единственно правильное. В чужих глазах плескались моря бесконечной усталости. Дурак потер переносицу и приглушенно закончил: — Неужели ты думаешь, что таким хоть что-то дается «легко»? Таким — нет. Но «такого» я и не знал, знал только дружелюбного и искреннего. Вообще я помнил все совсем по-другому. Казалось бы, один только голос — похрустывающий, как первый лед — должен был убедить меня в искренности чужих слов. Дать понять: ему не все равно. И, вероятно, никогда не было. Ход лучей всю жизнь изменяли мои собственные линзы, то преувеличивая, то преуменьшая, а то и вовсе переворачивая картинку с ног на голову. Это просто нужно было принять. Но до тошноты гордая часть меня отказывалась признавать легитимность чужих истин. — Это ты так паршиво шутишь? — надежда предательски закралась в голос. — Я похож на комика? — Не ответ. — Ответ. Клоун здесь ты, а мне нет резона ни шутить, ни врать. Очевидного — нет. Но кто разберет, что у Дурака на уме. «Красивый мальчик»… Так вот кого гнобили старшие. За русые кудри и нежные чувства. Жестоко и несправедливо, вполне в духе подростков. Непросто такое переносить, без царя голове и вовсе свихнуться можно. Потому-то мальчишку и тянуло к Дураку. Сережа, Дана… Поломанное к поломанному. И все же трудно поверить тому, кому не доверяешь. Даже если его правда расставляет все по своим местам. Трудно признать, что мерзавец способен заботиться и защищать, способен любить, дружить и видеть красоту печальных историй. Выходит, и не мерзавец он вовсе, и совсем не дурак. Тогда кого же я ненавидел все эти годы? Мое замешательство заставило его слабо усмехнуться. Мы молчали до самой остановки. Ноябрьская ночь встретила нас бархатным небом и сонной тишиной. Я зябко поежился — то ли от холода, то ли от перспективы выкинуть большую часть детских воспоминаний на помойку. Дурак протянул пачку «Винстона». — Спасибо. Отвратительный дым слегка привел мысли в порядок. Если все, что было сказано — правда, то я действительно клоун. А рядом вдыхает яд незнакомец. Иронично получается: любитель раздавать клички сам же в них запутался. И кто из нас после этого дурак? Минутная стрелка погоняла часовую в сторону двух. Прекрасное время, чтобы сдернуть потерявшие значения ярлыки. — Андрей, — представился я и протянул руку. В чужих глазах отразилось удивление. Я гадал: выдохнет дым или сбежит прямо так — с полными легкими отравы? С него бы сталось. Он курит взатяг еще с… — Кирилл, — вырвало из потока глупых мыслей. Значит, он принимает мою маленькую игру. Что ж, хорошо. Начнем с самого начала. Хотите знать, что такое ненависть? Я вот хочу и с удовольствием послушаю ваши догадки. Мне всегда казалось, что это чувство, как и любовь, складывается из сотни мелочей. Только вместо «мне нравиться» — «меня раздражает». Но я никогда не любил по-настоящему и, как выяснилось, не ненавидел. Нет, я правда не знаю. Зато я знаю Кирилла — наша с ним история началась ноябрьской ночью на промозглом перроне с гадких сигарет. Помню, мы пожали друг другу руки; меня почему-то удивило, что чужая ладонь оказалась теплой. А потом я спросил: — Как думаешь, барашек все-таки съел розу? Кирилл едва заметно улыбнулся.