треск бенгальских огней

Андрей никогда не любил Новый год — так уж получилось. По правде говоря, он даже не задумывался почему некогда любимый праздник стал резко вызывать только скрежет кошачьих когтей в груди. Наверное, потому что у мамы за новогодним столом настроение было совершенно не праздничное, а тусклое и поникшее. Да и сама она помятая, какое ей дело до боя курантов и весёлых поздравлений. Единственным человеком в их квартире, кому было дело до праздника и ради кого Андрей держал марку, была Юля. Эта девчонка, не обращая внимания ни на что, разрывала скрипящие разноцветные пакеты со сладостями, и долго, минут пятнадцать, раскладывала конфеты на ковре перед собой. Делила на вкусные и не очень, любимые и нет. К большому счастью, Васильева, его сестра не любила те конфеты, которые нравились ему, поэтому он гордо уносил горсть «Ананасной Долины» и «Золотого Ключика». К слову, он тоже «Золотой Ключик» не любил, но Марат очень даже. Мысли о взъерошенном и немного колючем Марате вызывали лёгкое, ненавязчивое, местами даже приятное, волнение. Губы тронула едва заметная улыбка, когда запутанные лабиринты в голове снова привели к Суворову. И неудивительно, что ему нравились ириски, потому что он сам по себе такой липучий; липнет только не к зубам, а к сердцу, сетчатке глаз и подкормке мозга. Вздохнув, Андрей развернул конфету и положил её в рот, чувствуя как под давлением зубов трескается вафля и фруктовый привкус остаётся на языке. Поглядывая в окно, Андрей наблюдал как снег кружился в несуразном танце; снежинки то как пули падали вниз, то возвращались хлопьями наверх — к тяжёлым тучам и медленно-медленно завершали свой полет, растворяясь на теплом окне. Парень думал о том, как же круто придумано — нет ни одной снежинки, которая была бы похожа на другую, а ведь кажется, что они просто маленький кусок ваты. Однажды, лет в восемь, он шёл со школы и ему на варежку упала снежинка. Вот тогда маленькому Андрею удалось разглядеть дивные узоры, которые совершенно не похожи на те угловатые, что вырезают девочки на уроке трудов, но этот трепетный восторг исчез почти сразу, когда через мгновение на месте снежинки был едва ощутимый влажный след. Это был, кажется, самый нежный момент в жизни Васильева. Тут же вспомнились тёмные — точно лесная ночь — глаза Марата. Немного насмешливые, но такие понимающие, тёплые. Андрей прикусил щеку в попытке сдержать улыбку, разворачивая очередную вафельную конфету, пока не услышал звонок в дверь. Он напрягся как струна, потому что больше всего ему не хотелось видеть Ильдара в новогоднюю ночь, ведь больше некому было приходить, но чтобы мама не отреагировала быстрее, Васильев пошёл открывать дверь. За ней стоял совершенно не тот, кто был бы похож на оперативника и лишь осознав, кому действительно принадлежит кривоватая ухмылка, Андрей улыбнулся. — С новым годом, — отпарировал Суворов, протягивая парню перевязанный верёвкой журнал «Мурзилка», — это для мелкой твоей. Он моргнул, но подарок для сестры перехватил, а после посмотрел непонимающим взглядом на Марата. — Для тебя тоже есть кое-что, погнали, — голос звучал так, словно он был уверен, что Васильев ему не откажет. Тяжело было признавать, что так, в общем-то, и было. — С новым счастьем, — запоздало ответил он, на что Суворов лишь усмехнулся, покачав головой, и прислонился к стенке плечом. Андрей отложил журнал к зеркалу и, совершенно не раздумывая, натянул наспех пальто, желая поскорее покинуть квартиру, где от яркости праздника была лишь мигающая гирлянда в маленькой гостиной. От волнения покалывало в пальцах из-за чего шнурки путались, заставляя гостя ждать, хотя Марат выглядел безмятежно. Мороз слишком колючий, он кусает за нос и лезет под ворот пальто. Андрей почувствовал облегчение, когда ветер прошёлся сквозь едва отросшие волосы, освобождая голову от гнетущих мыслей, пока Марат рядом нащупывал в кармане полупустую пачку сигарет. Он кивнул в сторону арки и пошёл к ней, не сомневаясь, что Андрей пойдёт за ним. Снег под ногами приятно хрустел, а покрасневшие уши Суворова хотелось молча растереть или натянуть на него ушанку, чтобы теплее было так же, как и сейчас у него на душе. Хлопья действительно летели наверх, пока почти каждое окно горело приятным жёлтым светом, виднелись тусклые размытые силуэты в них; слышался откуда-то звонкий смех и звук фейерверков, которые не успели запустить в бой курантов. Парни за всё время не сказали друг другу ни слова, но тишина была приятной, даже будто бы по-настоящему родной, чтобы каким-нибудь словом её нарушить. Марат только косо поглядывал на задумчивого Андрея, едва заметно улыбаясь. Когда лабиринт из домов был на расстоянии таким маленьким, что его можно спрятать в ладонь — и все люди останутся в густой мгле — Суворов остановился возле беседки, рядом с которой из-под тонкого слоя снега виднелась засохшая трава. — Мы пришли в беседку? — искренне удивился Васильев. В ответ парень лишь хмыкнул, а доски под его ногами неприятно заскрипели. — Ага, в беседку, — ответил Марат, очищая лавку от снега рукавом куртки, — ну, чё стоишь, фраер? Сюда иди. Вид из беседки был завораживающим для Андрея, хотя что может быть такого в картонных новостройках, чтобы аж дух завораживало? Для него это было чем-то близким, но одновременно неизданным. Каждое окно было похоже на типовое — брежневских годов — кино; хотелось угадывать, думать об истории каждого, кто в каждом блоке находится, о чём мечтает, как решает проблемы, сколько для него стоит пионерский галстук. — А если смотреть через это? В руках Марата оказался калейдоскоп. Андрей в удивлении вскинул брови, а после расплылся в улыбке. Он чувствовал как сердце начало биться так громко, словно вот-вот взорвётся как бомба замедленного действия. — Это мне? — Нет, ёмае, мне, — фыркнул тот, но тут же смягчился, — с Новым годом, Андрюх. Парень принял из чужих рук подарок, рассматривая его: пёстрые и яркие геометрические фигуры, сложившиеся в один орнамент, резали глаз даже в темноте, от чего хотелось часто поморгать. Васильев провёл по калейдоскопу пальцами, а после заглянул в него, зажмурив один глаз. На фоне размытого света узоры медленно переливались между собой, заставляя голову закружиться, но Андрей прокрутил калейдоскоп, с улыбкой наблюдая как немного тусклая картинка искрится огненными цветами. Марат внимательно наблюдал за парнем, закусив щеку от волнения. Он чувствовал как спокойствие раскалённой сталью растекается по телу, оседает внизу живота, когда губы Васильева так и застыли в слабой улыбке. Ему казалось, что Казань уменьшилась в раз так пять и кроме них, да тех трёх новостроек нет никого — только пустое, безграничное поле, на которое падает снег. Люди, кажется, за короткие три минуты могут загореться, потухнуть, расплакаться, разбить новый сервиз, посмеяться до боли в животе, разлюбить и полюбить, а снег всё идёт. Ему плевать, что чья-то жизнь началась, а чья-то закончилась, ведь это не его заботы. Суворову бы искренне хотелось быть как снег. — Это так круто, — выдохнул в восторге Андрей. Он улыбался и завороженно смотрел на калейдоскоп, подаривший целый фейерверк эмоций и картинок, но, как оказывается, причиной был далеко не подарок, а именно тот, кто его подарил, — спасибо, но у меня нет для тебя ничего. Марат почувствовал как снежинка упала ему на верхнюю губу, потому с надеждой решил коснуться того места кончиком языка, но вместо снежинки — влажный след. Он обречённо вздохнул. — Угомонись, Андрюха, — отмахнулся Суворов, — давай лучше загадаем желание. — Так уже не полночь, да я и никогда не загадывал желание, чушь же всё это. — Это как это так — не загадывал? Андрей пожал плечами, задевая ногтем большого пальца лаковую поверхность калейдоскопа. — Мне же уже не семь лет, чтобы верить в новогоднее чудо, которое обязательно изменит мою жизнь прямо завтра, если я попрошу. — Э, нет, — Марат присел на скамейку, прикуривая с зажигалки, которую когда-то ненароком стащил то ли у Турбо, то ли вообще у Зимы, — всегда нужно верить в то, что твоё желание сбудется, даже если это вообще что-то тупое. Мне бы не хотелось, чтобы ты о херне тоскливой думал, сечёшь? Я, к примеру, всегда хотел себе личный самолёт. — с насмешливой улыбкой проговорил он. Сердце Андрея пропустило несколько ударов и завелось в новом ритме, ударяясь о ребра каждый раз всё сильнее. «Мне бы не хотелось, чтобы ты.» — кажется, даже было совсем неважно, какое будет продолжение, что скажет Суворов дальше, но он выдавил из себя смешок. — Личный самолёт? — Ага, — довольно ответил тот, — пока его нет правда, но всему своё время, я губу так шибко не раскатывал, — он посмотрел наверх, — однажды самолёт будет и я верю, даже если херня это всё. Васильев хмыкнул и сел рядом, прислоняясь к плечу Суворова, который по старой привычке ждал, когда сигарета догорит до фильтра, а когда пальцы едва ли не обжёг горящий пепел, он кинул бычок в сугроб. Они посмотрели друг на друга и замерли. В глазах Марата — яркий свет от бенгальских огней, бесконечная радость и дрожащий трепет, в глазах Андрея — слабая, почти незаметная, надежда, которую ему подарил именно Марат. Так было с самого начала их знакомства; даже если Марата сильно били, то он верил в лучшее, старался дать отпор, а если не получалось — прикрывал голову и знал, что вот он вернётся домой, наврет Диляре, чтобы не переживала, выдержит её до невозможности пронзительный взгляд, ляжет спать и всё заживёт как на собаке. Этому он Андрея и научил, за что тот был и благодарен. Правда, не мог выразить это в словах, потому что все те эмоции, которые Марат в нём вызывал похожи на один большой красивый мыльный пузырь. Его не хотелось лопать, дуть в его сторону — только завороженно смотреть. — Я не могу понять, что это мне напоминает, — Суворов выглядел сосредоточенным и смотрел на новостройки, которые с каждой секундой выглядели более размытыми из-за срывающейся метели. — Бенгальские огни? Видишь, свет из некоторых окон отсюда будто бы мигает, как огни. Марат посмотрел на Андрея, прищурившись, и улыбнулся так, словно ему в голову пришла самая гениальная идея в жизни. — Точняк! Действительно похоже, ну ты и башковитый! — в голосе звучал звон искренней, по-детски наивной, радости. Он взъерошил чужие волосы и притянул Васильева к себе, сжимая до приятной боли плечо. От хлопьев не осталось ни следа, скорее всего, они улетели наверх, как и предполагалось. Вместо них срывалась метель, роняя снег как стрелы богатыря на серые — грязные на фоне всех ярких огней — крыши домов. И ветер колючий больше не кусался, даже если и кусался, то это было незаметно, потому что Андрею было тепло под боком у Марата, который весь искрится, как яркая звезда на макушке у ёлки и эти искры попадают на щёки, веки, волосы, пробираются ожогами под вены. А ещё, был калейдоскоп, где совершенно не место серому цвету. — Ну так, ты загадал желание? — спросил Суворов, покосившись. Немного помедлив, он уверенно кивнул и получил в ответ насмешливую улыбочку (какая по счёту улыбка за это время?). В воздухе витал вопрос «Ну и чё ты загадал?», но он был не озвучен. Не сбудется же тогда. Андрей загадал узнать, куда первым делом полетит Марат, когда у него появится свой личный самолёт и это было самое важное в его жизни. Будет ведь забавно, если на фабрику «Золотого ключика», а может, полетит учить белых медведей писать письма или куда-нибудь, за пределы Советского Союза. — А ты бы взял меня с собой полетать на своём личном самолёте? — Кто-то мне говорил, Андрюша, что в хрень такую не верит, — Суворов насмехался, но это не было обидно. Возможно, Васильев придавал слишком огромное значение к проявлению внимания в свою сторону от самого парня, но каждый раз внутри всё замирало и оттаивало, — Взял бы, чё мне одному-то? Этого было достаточно, чтобы поверить в исполнение своего запоздалого новогоднего желания, ведь может быть однажды, в липком и жарком июле, Марат обязательно расскажет, пока они будут собирать вишню на даче Суворовых, куда бы полетел первым делом. И тогда он обязательно пошутит, что никакой Марат не пацан, а маленький ребёнок и будет убегать от него до самой речки, чувствуя летний душный ветер под майкой и детскую радость, которая приятно щекочет грудь.