Последую за Вами

      «Хруст снега, холод пистолета, щелчок, отдача, грохот выстрела, Ваша горячая кровь и леденеющее тело… Прошла неделя, но всë живо в памяти моей. Каждый день я живу теми секундами, мгновениями до Вашей смерти. Глупая честь… Виновата она. Я так страшился стать смешным в глазах общественного света, что думать не хотел об ином — об отказе. К чему теперь мне честь? К чему чужое уважение? К чему теперь мне образ благородного в глазах соседей, прочего люда? Их слащавая лесть, лживые поздравления ничто, по сравнению с Вашей жизнью. Зачем только я не отвëл пистолет? Зачем пришëл к Вам? Зачем ответил на Ваше безрассудство? Зачем разозлил Вас, вывел из себя?       Зачем согласился ехать на праздник?       Я корю себя за то, что поддался на уговоры, вспылил, подло играл на струнах Вашей нежной души, но одно не даëт мне покоя… Ваша смерть не укладывается в голове. Я не верю в неë. Вы были так веселы, полны надежд и мечтаний, грезили любовью и счастьем, и, вдруг, в одночасье, сие исчезло без следа? Неужели вправду конец? Кажется, всë это шутка, сговор, желанье отмсить за тот вечер… Ведь не конец?       Мерещится, мне что вот-вот за окном я вновь услышу стук копыт Вашего коня, что Вы вновь появитесь на пороге моего дома, займëте меня новыми творениями, суждениями о любви, о мире… Как прежде мы будем пить чай, кофей, изволите — вино, возьмëмся спорить о пустяках и серьëзных вещах, а — хотите? — помчимся по полю на быстрых конях. Я готов часами слушать Ваши стихи к юной Ольге, слушать поэмы, пусть даже содержание их меня не привлекает, я буду счастлив видеть Вашу наивность, доверчивость, невинность, кои иногда, признаюсь, раздражали меня, только бы стало всë как прежде.       Скромный памятник, что стоит у двух сосен… Я не в силах к нему подойти. Издалека взор цепляется за скромный венок на ветвях сосны, за узкую дорожку, что, зачастую, заметают метели, за серый камень, за одинокие фигурки у него. Не в силах подойти, я часами стою на ветру, словно в оцепенении, смотрю туда издалека.       Милый мой друг, Ленский, вы не мертвы. Молю, скажите, что Вы не мертвы… ***       Меня мучит бессонница. Вы грезитесь мне во сне в свои последние минуты. Я просыпаюсь в холодном поту с Вашим именем на устах, не проспав и часа. Прислуга обеспокоена моим состоянием и ночными скитаниями по дому. По селенью поползли неприятные слухи, но что мне до них? Я не могу оставаться в собственном доме — в нëм всë говорит о Вас, каждая вещь таит в себе Ваш образ. Ни в доме, ни в поле, ни в лесу, ни у реки не могу найти я покоя. Возьмусь за книги — везде слова, коими воспевали Вы свою любовь; пойду в театр — в памяти всплывают наши споры о прошлом, о человеке, о его сущности; помчусь на бал, но и там не даëт мне забыться роковая ошибка.       Вальс ли играет, мазурка иль котильон, но отовсюду чувствую я Ваш взгляд. Как ликовал я тогда, видя недоумение, растерянность, злобу, обиду в Ваших глазах!.. Одно только присутствие Вас на этом балу развеяло меня, Вас ради я приехал на него и только ради Вас кружился в танце. Минутное довольство выходкой своей сменилось жуткой скукой, стоило исчезнуть Вам из зала. Вы были подобны глотку свежего воздуха в душной жаркой комнате; средь фальши, лжи и лицемерья Вы поразили меня своей открытою душой, заставили вновь чувствовать себя живым.       Я не могу не вспоминать о нашем знакомстве, о впечатлении, что Вы произвели. Признаю, сперва Ваша простота и незатейливость досаждали: не будь знакомство наше Вашей волей, я смеялся бы над Вами, называя простаком, и не подумал бы о встрече. Сперва различия меж нами лишь раздражали, я видел скуку и в Ваших глазах, однако ж, волею судьбы иль Бога, мы сошлись. Каким занятным оказались Вы с своею милой простой, наивностью! Таких, как Вы, я видел впервые: в столице, в городах больших с пелëнок дети познают лукавость, лесть и выгоды интриги, в них нет искренности, коей светитесь Вы. В миру́ у нас считается она чудачеством. Быть может, правду говорят, что за границей краше, лучше? Различия меж нами, оказалось, не так сильны и наши споры, прогулки, чай и разговоры всë больше тешили меня. Давно забытые юности чувства вновь оживали в памяти, когда Вы с жаром говорили о волнующей Вас теме. Вы были рядом слишком часто и, по не осторожности своей, я привык к присутствию Вас рядом, пустив Вас в свою жизнь.       Милый Ленский, ни в чëм, описанном мной выше, я не признался Вам, когда Вы были живы. Я свыкся с тем, что больше не увижу Вас, не услышу Ваш голос, поэзию, но, молю, услышьте мою исповедь, знайте, что злобы к Вам я не питал, наоборот — любил, как только может любить моë остывшее сердце. ***       Тропинка средь сугробов к Вам погребена под снегом. Никто не посещает боле Вас, никто не сменяет могильный венок, никто не скорбит по Вам, роняя горячие слëзы на снег. Память о Вас покинула всех; поэзия, в коей вечно будет жить Ваша душа, забыта; любовь, что Вы дарили юной Ольге, боле не играет на струнах еë чувств, она забыта, как и Вы.       Знаю, Вы не простите мне подобного сужденья о музе Вашей, но нет больше сил молчать. Она неблагодарна, ветрена, юна и слишком влюбчива, непостоянна. Душа и сердце еë не могут долго помнить кого-то одного. Нужны им постоянное вниманье, забота, ласка, нежность, новизна — чей слаще слог, тому она верна. Вы, может, отрицать возьмëтесь… Не стоит, сами знаете о том, что в этом разговоре я прав. Ужель не поняли Вы это в ней на бале том? Когда пред Вами так легко она мне танец подарила. Сомнений нет, Вы сами знаете прекрасно об сей дурной еë черте, однако же, до глупости любя, простили ей, спасителем решили стать, прощающем любые оступы невинной деве.       Ах, Ленский, зачем же полюбили Вы столь ветреную, глупую девчонку? Прекрасно зная о красе своей играется с людьми как хочет, пускай, пока не сознавая того. Чужие чувства лишь забавная игрушка, красивый бантик, что выбросят, чуть только те наскучат. Любовь чужая, обожанье, подарки прозы и стихи лишь веселят таких людей. Но, может, думаете Вы, что не забыты? Что где-то в комнатах своих рыдает муза Ваша, не в силах выйти со двора? Тогда, увы, разочарую. Недавно встретилась с уланом, красивым юношей лихим, что смог в еë прекрасных глазах Ваш образ быстро заменить. Теперь, как подле Вас когда-то, кружи́тся рядом с ним она, за ручку ходит и, краснея, ему край платья подаëт. Вы забыты́ своею милой.       Забыты ей, забыты всеми, но в памяти живы́ моей. Я до сих пор не смел по снегу к надгробью Вашему придти. Я до сих пор смотрю на сосны и на ручей с пригорка. Уж кажется, что знаю их наизусть. Мерещится, что рядом с камнем стоите Вы, печально глядя на венок, что ветер кудри Ваши движет, что щëки от мороза крáсны, что мысли уж собрались в стих, что на меня взглянули кратко. Я вижу образ Ваш везде. Неявно, словно лёгкой тенью, Вы постоянно со мной рядом. Стихи все Ваши я храню. Мне мил Ваш почерк, рифма, слово, я не могу прочесть ничто чужого. Помнится, когда-то Вы спрашивали моей оценки, а я лишь отмахивался, преуменьшал… Я жалею об этом. Жалею, что не сказал прямо о своëм восхищении.       Мне тошно видеть Вашу тень: желая с Вами поболтать, поспорить снова, погулять, коснуться тëмных мягкий прядей, увидеть блеск задорных глаз — я не могу. От этого всë хуже. Вы губите меня сильней и верней, чем я когда-то Вас.       Весна уж скоро: тает снег, щебечут птицы… На том оставлю Вас. Прощайте. Здесь без Вас пережить весну я не смогу. Уеду. Покину милые места, пойду искать души отраду, но Вас запомню навсегда. Прощайте, друг мой, и простите, за то, как поступил тогда. ***       Орëл, Москва, Неаполь, Киев, Санкт-Петербург, Париж, опять Москва… Перед глазами мельтешат города и шумные улицы, поля и леса, озëра и реки, балы, театры, выставки, аллеи, цветные платья хитрых дам, огни, закуски, музыка оркестра — слилось в одно всë. Я устал. Хотел забыть Вас, да не вышло. Средь роскоши, интриг и насмешек всë боле выделялись Вы. Не смог забыть былые дни. Вы изменили кардинально меня и мой душевный мир, я не в силе вернуться назад, во грязь дворянства и роскоши. Как же чисты Вы по сравненью со всеми ими… Должно быть, дар Ваш не спроста был Ваш: найдите мне поэта из мира нынешней России, чьи строки так же трогали б меня… Их нет, моë сердце навеки Вами пленено. Быть может, всë преувеличение, что сказано мной сегодня, и есть на свете лучше песни, чем Ваши, но отраду моему сердцу дарять лишь они.       Меня оставить не хотите: во снах являлись, говорили, смеялись, злились, улыбались… Я Вас обнял, а Вы в сказали: «Ну, будет, будет, милый друг» — и положили мне нá спину руки, словно утешая. На утро стало только хуже. Мне жутко не хватает Вас. Во сне спасаясь от тоски, я с горечью встаю под утро. Хотел бы спать я беспробудно недели, месяца, года, лишь бы остаться навсегда у Вас, Владимир. Что ж, выход я почти нашëл — хороший, крепкий алкоголь мне заменяет сон дневной. Уж наяву или в бреду беседу с Вами я веду — не знаю. И есть ли смысл об этом думать? Мне дела нет совсем.       Вы мне нужны. Мой доктор недавно заявил, что я умру, коли продолжу коротать дни с алкоголем. «И что ж? На всë Господня воля» — ответил я ему. И так, теперь судьба несëт меня на воды Чехии. «Авось, быть может, всë пройдëт» — такое вот моë лечение… Забавно, не находите?       Я помню, говорили Вы, что обучались где-то рядом? В Германии, не прав ли я? Так может, в этом фишка вся? Ваши черты, столь необычные у нас, там, за границей, скроют Вас. Средь тысяч тех же гëттенгистов, поэтов, пылких вольнодумов померкнет, может, образ Ваш? Вы мне нужны, я не скрываю, но ежедневно умираю я где-то в глубине души, оставив сердце там, в глуши, где были Вы погребены.       Вы не даëте мне покоя, я не могу Вас позабыть. Молю, Владимир, отпустите, позвольте мне ещë пожить… ***       И что Вы думаете, друг мой? Пусть я на мгновения забылся, когда был в дали от родных мест, сумел вернуть старый порядок, забавы, скуку, увлечения, пожил так… Сколько? Не припомню. Но стал вновь вспоминать о Вас. Слова кудрявых милых юнош звучали голосом твоим, я говорил будто не с ними, ответы слыша не от них. Я перешëл на фамильярность, прошу простить, но сколько раз в душе своей я говорил с Вами на «ты»… Владимир, милый, ну к чему теперь нам светские порядки? Месье, сир, сударь, господин… На «ты», на «Вы»… Ни всë ли рáвно? Сам по себе ведь ты один. Я говорю с «тобой» иль с «Вами», пишу к «тебе» или о «Вас», считаю милым, добрым, славным «твой» образ или всë же «Ваш»…?       Впрочем, не суть, отвлëкся. Позволь продолжить свой рассказ. Так вот, внезапно затосковав по Вам, по своей Родине, собрал вещички и уехал скорей домой. Там всë кружилось в том же ритме: балы, дворцы, приëмы, танцы… И всюду были Вы со мной. Не тень, не голос в голове, не образ в мельтешащих лицах. Вы были спутником моим, совсем как раньше. Живой, весëлый, вольнодумный Вы рядом шли и говорили, смеялись, танцевали, пели… Я рад был Вам, как никогда. Однако через время все стали смотреть на нас, как на других, каких-то странных, ненормальных… Не знаю, что с ними не так, но мне плевать — им не должно быть дела до нас.       Однако, на один из бáлов Вы не пошли. Что ж, очень зря. На бале том я встретил Таню, ту самую, что была Лариной. «Была?» — Вы, может, удивитесь. «Была.» — отвечу Вам. От прошлой Лариной Татьяны уж не осталось и следа. Наивность, влюбчивость, смущенье, с которыми она глядела, исчезли, превратившись в стынь. Романов бред уж не туманит еë девичий нежный ум, лишь равнодушье и учтивость навеки закрепились в нëм. Я подошëл и ни словечка вымолвить не смог ей в ответ. Я был глубоко потрясëн. Мы были словно незнакомцы, ничто не изменилось в ней! Ни цвет лица, ни скорость речи, ни губ изгиб, ни искры глаз, как будто бы не я когда-то так сильно душу ей потряс.       Теперь она совсем другая и с мужем счастливо живëт. Я не сдержался, написал ей и был отвергнут, но пускай, мне это кажется понятным, я одного не понимал… Ужели мне в правду казалась, что Вы со мной? Нет, быть не может! Как же странно… Ведь вы давно в земле сырой. Но с кем тогда ходил я в клубы, на бáлы, пиршества, к друзьям? С кем разделял свои забавы? Ах, как понятны стали взгляды людей, смотрящих на меня. В тот день вы умерли. Погибли. Ушли от нас на небеса, но жизнь стремительно летела и временем с собой несла, так почему я жил и бредил тем днëм до Вашего конца?       Сознаньем истины ужасной обязан встрече с Таней я, но, может, всë это напрасно? Ведь я уже сошëл с ума. ***       После той встречи в Петербурге я захотел бежать туда, где не бывал ещë ни разу, где горы, солнце, перестрелки, где пули свист, риск. Хотелось смены обстановки, хотелось обо всëм позабыть, быть увлечëнным чем угодно, только не Вами.       Тогда рванул я на Кавказ. Свистели пули, ржали кони, копыта поднимали пыль, но место было не по мне. Одна лишь мысль занимала меня наперекор всему: что будет, если я под пулю, как Вы когда-то, попаду? Вам было больно? Грустно? Страшно? Как сильно Вы хотели жить? И главное: смогу ли после я с Вами снова рядом быть? Мне эти мысли спать мешали, мешали драться, есть и пить. Я лез бездумно в самый центр, где умирали каждый день, но, к сожаленью, возвращался, привычно видя Вашу тень. Я одержим смертельной раной. Неважно, от пули или от штыка. Главное одно — быть раненным и умереть.       Кончина стала моей целью, смыслом, причиной жить дальше. Но, может, конец — лишь строчка, что начнëт рассказ? Рассказ о наших судьбах, о жизни, о смерти, о дуэли. О том, как глупый дворянин не смог любовь свою увидеть и сам себе могилу рыл. Порой желанье поскорее отправиться за Вами вслед кричит о том, что есть верëвка, в руках есть яд и пистолет. Гоню я эти мысли прочь. Пускай не ярый христианин, но что самоубийство — грех, я знаю.       Хотя, мне ли думать о грехах? Если и ад, и рай и правда существуют, я больше никогда Вас не встречу — на небеса мне давно путь заказан. Даже последуй я за Вами в свои семнадцать, Вы бы всë равно ушли во свет, а меня бы тьма взяла на растерзание. Как удалось Вам сохраниться в чистоте? Как Вы не запятнались грязью высших светов? Вы словно ангел, Ленский, верьте мне. Это разумнейший из всех ответов. Быть может, Вы б поспорили привычно, сказали б: «Ольги чище нет», ужели верите Вы в этот бред? Но будет, темы этой уже касались мы.       Не думал что когда-нибудь, смерть будет так меня манить, тоска по Вам — так сильно ранить. Я к Вам хочу, хочу услышать, прикоснуться, видеть… Я повторяюсь уж который раз, пишу всë об одном и том же, но, клянусь, эта запись, последняя. Пусть чувства Вас мои не гложат.       Кавказ не оправдал моих надежд. Я жив и даже не был ранен. Быть доле там казалось невозможным. Я стал скучать по своему имению, где отдыхал от суеты балов. Скучать по лесу, по полю, по речке, по двум соснам, по ручейку у их стволов… Вернулся. Здесь жизнь уж точно словно замерла. Вокруг почти ничто не изменилось, но вот могилка Ваша вся бурьяном поросла.       Мне больно знать, что все о Вас забыли. Уйдëт ли так же память обо мне? Может, позже две забытые могилы найдут себе приют у ветвей сосен, спрячутся в высокой луговой траве. «Уж больно это скорбная картина» — проскочит невзначай чья-то мысль, но мне она мила. Картина эта. Хочу скорее стать частичкой этих дней.       Я всë решил, Вас вновь скоро увижу, а нет… Не будем думать о таком. Я перечëл мои записки. Они оказались такими плоскими и невзрачными, несмотря на всю мою искренность… Незаметно для себя даже пытался писать стихами, рифмой, подражать Вам. Ужасно получилось, не думаете? Я лишëн дара писать и заражать через буквы чувствами, не умею всколыхнуть душу, однако… Клочки записок я беру с собой, чтоб в мире том могли вы прочитать, а кроме — револьвер и пули, коль Бог не хочет сам мне дать покой.       Я говорю впервые прямо, Ленский. Я Вас люблю, я без ума от Вас. И даже если — я уверен — это невзаимно, огонь души моей не просто так угас.»       В разгаре лета, светлой ночью пред рассветом раскатом выстрел по селенью прогремел и старенький пастух, ведя шумнóе стадо, у сосен двух мужчины труп узрел. Зелëная трава зали́та алой кровью, рука с оружием безжизненно лежит, мужчина тот о памятник опëтрся, улыбка на устах о счастьи говорит.