каждый сантиметр твоего тела

Минуты стали часами и, в конечном счете, превратились в вечность. Казалось бы, что может быть проще: обвить его талию руками, прижать к груди, коснуться щеки – но Чан не шевелился, будто Феликс – пугливый зверек, который, лишь заслышав незнакомый шорох, пустится наутек. Тишина, повисшая между двумя, все сильнее давит, и Феликс чувствует как желание близости, разгоревшееся пару минут назад, стало затухать. Чан дает ему слишком много времени на раздумья. Будто кто-то шептал ему на ухо: «Ему будет неприятно. Неприятно касаться тебя. Ведь его тело прекрасно, твое – груда слабеющих мышц и растянувшейся кожи». И Феликс отстраняется. И Чан ловит его: цепляет край футболки и тянет – так сильно, что у Феликса нет шанса противостоять. Они снова рядом – так близко, что Феликс чувствует его дыхание на своих губах. Еще несколько мучительный секунд перед тем как рухнуть в бездонную пропасть, и их губы соединяются. Сильные руки обхватывают его тонкую талию. Чан целует без стеснения – прикусывая нижнюю губу, толкаясь языком внутрь. Сознание тонет в нереальности происходящего и Феликс, не отдавая себе ни малейшего отчета, отвечает на поцелуй. Первый и последний перед тем как окунуться в него с головой. Его ладони скользят по его бедрам. Чан, не отрывая губ, скользит ими к шее и целует так жарко, что Феликс чувствует как плавится в его руках. Но как только Чан касается верхней пуговицы его рубашки, томный туман рассеивается, уступая место страху. – Чан, нет, – говорит он, отстраняя его ладонью, – Это плохая идея. – Почему? – Чан разводит руками. – Я… не хочу. И, поверь мне, ты тоже этого не хочешь. – Спасибо, что все решил за меня, – ледяным голосом отзывается Чан. – Мы не должны…, – Феликс осекается. Не должны, потому что Чан делает это из жалости, из желания спасти? Потому что это может поставить их деятельность под угрозу? Или потому что Феликс настолько ненавидел самого себя, что не мог позволить себе хоть на секунду почувствовать наслаждение? – Брось. Ты ведь знаешь, что я чувствую к тебе – всегда знал. Даже в самом начале, когда я был слишком строг с тобой, требовал от тебя больше, чем ты мог вынести. И… да черт возьми, ты просто не можешь бояться – Ли Ноу и Ханни не боятся, ты и Хенджин не боялись. А что теперь? Кого ты боишься? Я… – Себя, – обрывает его Феликс, – Себя, Чан. Я боюсь только себя. Того, что я могу сделать с собой, тобой и со всеми нами. – Тогда… нам не о чем говорить. Его спина мелькает в проеме. Входная дверь закрывается. Феликс остается один. С самим собой.

★★★

Как обычно и бывает после затишья, следующие несколько дней проходят в суете. Тренировки, примерки костюмов и парочка интервью на десерт. Феликс уже и не помнил, когда в последний раз ел что-то, что задержалось бы в желудке дольше, чем на полчаса. Хоть он и старался скрыть все возможные последствия своих нынешних пищевых привычек – обедал, смеялся, в раздевался переодевался последним – ситуация ухудшалась в геометрической прогрессии. Стафф шептался у него за спиной. Мемберы выражали беспокойство. Чан делал вид, что ничего не произошло, и был таким же приветливым и заботливым. Иногда он ловил на себе его взгляд – взволнованный и вместе с тем гневный. В комнате отдыха было прохладно. Феликс со вздохом опустился в кресло – колени безбожно дрожали от усталости. Минхо протягивает ему стакан воды. – Как себя чувствуешь? – спрашивает старший, и Феликс знает – серьезного разговора не избежать. – Хен…, – качает головой Феликс, – ты ведь все понимаешь. Ли Ноу всегда понимал – он был опытнее всех их вместе взятых. И по проницательности мог сравниться только с Бинни. А еще он был прямолинеен и не терпел неопределенности. – В том и дело. Мы не слепые, Енбок-и. Даже Сынмо поинтересовался, что происходит. Ты знаешь, он не любит лезть не в свои дела, – Минхо садится на край столика, прямо напротив, – Я не собираюсь спрашивать, когда ты в последний раз ел. И не собираюсь заставлять тебя поесть. Я все еще надеюсь на твой здравый смысл. Если тебе нужна помощь, скажи. А не нужна – разберись с этим. К горлу подкатывает тошнота. Глаза печет. Старший приобнимает его и кладет его голову себе на плечо. Кристаллики слез капают ему на футболку. – Все будет хорошо, Енбок-и. Все будет хорошо, – шепчет Минхо.

★★★

Чан, конечно, был прав. Феликс голоден. Постоянно. То немногое, что ему все-таки удавалось съесть и переварить, не утоляло голод. Он злился на самого себя. Он наблюдал, как кожа все сильнее обтягивала ребра. За тем, как заострялись скулы и подбородок. Он все еще ненавидел свое тело, но теперь к ненависти и отвращению прибавился страх. Энергии едва хватало на то, чтобы встать с кровати. Тренировки давались все тяжелее – ему все чаще требовались перерывы. Пока Минхо и Хенджин без остановки прогоняли новую хореографию, Феликс боролся с головокружением и болью в суставах. Ли Ноу больше не поднимал тему его веса, но остальные считали нужным предостеречь его. Хенджин, оставшись с Феликсом наедине в танцевальном зале, взял его руки в свои: – Ликс, пожалуйста, позволь нам помочь. Позволь мне помочь, – его голос дрожал. Феликсу вспомнилось то время, когда он точно так же держал его руки в своих и убеждал, что его возвращение на сцену – вопрос времени. Последним на очереди оказался Бинни. – Енбок-и, – смотрит исподлобья, – я знаю, что не смогу помочь… – Хен, я не… – Нет, постой, – Чанбин поднимает руку, призывая к молчанию, – Поговори с Чаном. Феликс вздрагивает. – Я не знаю, что между вами произошло – могу только догадываться. Но если среди нас и есть тот, кто сможет помочь, это Чан… Мы все любим тебя, Енбок-и, но Чан любит тебя по-особенному.