Исчез я — обречён исчезнуть ты.

      Я чувствовал себя ужасно с самого утра. Признаться, такое у меня бывает очень редко. Не знаю, с чем это может быть связано, но, скорее, факторов, которые могут заставить чувствовать себя гадко одним своим существованием, немного и потому я сталкиваюсь с ними не так часто. К моему огромному сожалению, недавний случай как раз-таки относился к исключительным и мучил на протяжении долгого времени. Я никак не преувеличиваю: произошло то, чего я боялся. Ожидать другой реакции от себя было бы бессмысленно.       Не скажу, что произошедшего я опасался всю осознанную жизнь. Этот страх появился спонтанно, когда в моей голове сложился простой пазл — из непрямых долгих взглядов, вздохов, смущений от будничных прикосновений и навязчивых идей быть ближе по любому поводу — и я всё понял. Я пытался не думать об этом слишком много, симулировал, что всё в порядке и я ничего не замечаю. В итоге сделал только хуже и столкнулся сам со своим страхом лицом к лицу. Ещё тогда деваться было некуда — куда уж бежать теперь?       Не оставалось никаких сил. Мне уже хотелось, чтобы этот день наконец закончился, но, кажется, сегодняшнему сумасшествию нет конца. А время, как назло, шло медленнее и медленнее. Оно отчего-то растягивалось, как резина, и выводило меня.       У моего ухудшенного настроения веская причина, и это даже не вина Картмана, что удивительно, ведь обычно именно он доводит меня до белого каления. Так или иначе, Картман к произошедшему не имел как прямого, так и косвенного отношения. И я, по правде говоря, хотел бы, чтобы всё было иначе: чтобы это было делом его рук, чтобы он был в этом виновным, чтобы он был довольным этим.       Потому что, блин, Картман всегда вытворяет что-нибудь ненормальное и гордится своими действиями, и исключений, как правило, не бывает.       Не в этот, мать его, раз.       Он был со мной и Кенни, когда мы узнали.       Мистер Маки, постучав, робко заглянул к нам в класс и сообщил о том, что меня, Кенни и Картмана просят явиться к директору. Ни нас, ни наших одноклассников это не удивило. На самом деле подобные встречи происходили частенько и давно успели перерасти в повседневность или ебанутую традицию. Естественно, мама относилась крайне неодобрительно и ругала за то, что я снова и снова оказывался перед недовольным преподавательским составом, и в какой-то момент я просто устал объяснять, что в этом нет моей вины и во всём всегда виноват Картман, и стал вполуха выслушивать её тирады, не разрушая нервные клетки попусту.       Мою маму невозможно переубедить, и единственное, что остаётся — молча принимать её позицию. Отец неоднократно твердил мне об этом, но я не слушал его, не в силах смириться с тем, что моё мнение совершенно ничего не стоит, и, подпитанный пубертатным периодом, пытался бороться с ней обоснованными аргументами какое-то время. Ни к чему не привело; лишь ощутимо потрепало нервы всем вокруг (обозлённый на весь земной шар, я вовсе не скряжничал, чтобы раз-другой обозвать маму жирной сукой, чем удивлял своих друзей не меньше, чем себя самого). А ещё тогда совсем ухудшились мои с мамой взаимоотношения… Мне пришлось долго реабилитироваться в её глазах. Однако сейчас всё хорошо, пускай между нами чувствуется покалывающее напряжение и теперь я лишён всякого права на ошибку.       В любом случае, в этот раз всё было по-другому. Мама не сказала мне ни слова, когда я вернулся домой. У неё просто не нашлось нужных слов, и я не виню её за это. Как и всех остальных. Она даже не заметила меня.       Учительница, которая проводила урок, лишь оглядела нас сочувствующим взглядом, а психолог смог обойтись без нареканий, когда мы встали со своих мест и вышли из класса в коридор. Мне это не понравилось, потому что уже тогда я отдалённо понимал, к чему всё ведёт, и пытался отрицать. И я ненавижу больше всего на свете, что в таких случаях мои опасения сбываются, а не оказываются на деле безосновательными и напрасными.       — Мы же ничего не сделали! Какого хрена? — ворчал Картман. Мне даже не хотелось пожурить его в шутливо-издевательской манере, что стало огромным упущением. Обычно я пользуюсь любой возможностью, чтобы напомнить Картману о всех его проделках.       К счастью, вместо меня это сделал Кенни.       — Мы — ничего, а вот что сделал ты — это совершенно другой вопрос. — Он хмыкнул, и его губы расплылись в улыбке. Несмотря на меткость, замечание Кенни было не совсем уместным.       — Это почему ты думаешь, будто я что-то натворил? — О да, Картман, продолжай строить из себя жертву. Я взглянул на него неодобрительно, пускай сейчас он правда ничего не натворил и был ни при чём. Мне очень сильно хотелось обвинить его во всём, когда мои опасения подтвердятся.       — А разве ты так никогда не делаешь? Из-за тебя нам вечно пролетает по самое не хочу.       — Да я ничего не делал, блять!       — Эрик, не ругайся, — подал голос впереди идущий Маки.       — Извините. — Это самое неискреннее и противное извинение из всех, что я слышал. Какой же он всё-таки говнюк! — Кенни, я не знаю, какие у тебя фантазии на мой счёт, но ты неправ! Конечно, я плохой парень, но в этот раз, клянусь, мать вашу, я ничего не делал!       — Ладно, — наконец выдал Маккормик, — прости.       — Я не могу поверить, что ты накинулся на меня с обвинениями тогда, когда даже Кайл молчал!       — Картман… — Тихо сорвалось с моих губ, прежде чем я успел хоть что-то обдумать. В каком-то смысле моя реакция на то, что он говорит обо мне, стала автоматической.       — Между прочим, Стэна нет в школе второй день. Вдруг это он что-то натворил, — фыркнул Картман. — Ещё и нас подставил, ублюдок. А ты, Кенни, сразу на меня, как так…       Стэна правда не было в школе уже второй день. Никто до сих пор не был в курсе, что с ним стряслось. Вчера пацаны сошлись на том, что ему просто стало плохо и поэтому он пропустил занятия. Безусловно, они допрашивали меня, потому что Стэн — в первую очередь, мой друг, но я пытался съесть свой ланч и мне было не до этого. Я сказал им, что не знаю, почему Стэна нет в школе, и парни отстали.       Но я знал. Знал определённо больше каждого, сидящего за этим обеденным столом.       — Брось, — отмахнулся Маккормик. — Скорее тебе даст Стивенс, чем Стэн вляпается в серьёзное дерьмо.       Картман фыркнул.       — Она мне даже не нравится.       — Будто ей нравишься ты.       Он свирепо взглянул на меня и стиснул зубы. Мой взор мелькнул на его жилистую толстую шею, а потом снова на лицо. И тут до меня дошло, что это сказал я.       — Вау, прожарка от Брофловски. — Кенни звонко присвистнул. — А я всё гадал, какими будут твои первые слова. Сегодня ты довольно молчаливый.       — Лучше бы ты и дальше помалкивал, жидёнок, — язвил Картман. Меня это ни капли не задело, а он, похоже, сильно разозлился. Мне не нужны были лишние проблемы, и я захотел избавиться от них прежде, чем они обратятся в критические. — Или ты так хочешь, чтобы тебя заткнули? Я это могу тебе…       — Извини, — бросил я, смотря ему прямо в глаза. В отличие от этого ублюдка, мне не тяжело хотя бы притвориться, что я говорю искренне.       — Что? — Какой же тупой.       — Извини, говорю, — я хлопнул по его плечу, — без обид, ладно?       — Ладно. — Картман заметно расслабился и выглядел крайне потрясённым. На самом деле его поведение легко объяснить: я почти никогда не извинялся перед ним, а мы знакомы, к сожалению, с пелёнок. Он же — не извинялся передо мной. Мы квиты и довольны этим.       — Класс. — Мой энтузиазм чересчур вялый.       Тем временем мы подходили к кабинету директора, и мне становилось всё сложнее перебирать ногами. Я был очень сильно напряжён. В моей голове происходил сумбур, который возглавляла одна-единственная ясная мысль.       Его нет.       На секунду из внутреннего хаоса меня неожиданно вырвал Картман. Он осторожно положил руку на моё плечо и сказал:       — Ты прости за «жидёнка».       Дверь.       — Я не со зла.       Всё ближе и ближе.       — Привычка, понимаешь…       Ближе и ближе.       — Избавиться от них трудно всегда…       Прямо перед носом.       Вырвать — вырвал, но не с корнями. Корни остались и проросли мицелием — глубже.

***

      После того, как мы вышли из кабинета директора, нас отпустили с уроков. Картман и Кенни в обычный день радовались бы, но сегодня Кенни молчал, а у Картмана, похоже, случилось эмоциональное потрясение. Мне было всё равно, потому что меня беспокоило кое-что другое.       Никому из нас не стоило переживать это в одиночку, однако именно так мы и сделали — разошлись, пожав друг другу руки. Каждому нужно время, чтобы всё переварить, осознать и свыкнуться с тем, что Стэн, наш общий друг, пропал без вести. Именно об этом сообщил следователь, ведущий дело о его пропаже и ожидающий нас за той дверью. Любой бы впал в ступор, услышав о том, что его друг исчез.       Кроме, пожалуй, меня.       Я не был удивлён, потому что предполагал такой исход ещё с того дня, как заметил, что Стэн начал везде ходить в чёрных кожаных перчатках. И сам Стэн прекрасно, как никто другой, понимал, к чему всё шло, пытался избежать и изменить под корень. Так наивно с его стороны полагать, что у него что-нибудь выйдет. Мне было даже забавно наблюдать за тем, как он пытается спрятаться от неминуемого и стремится выкарабкаться даже абсурдными способами.       Стэн вечно донимал меня расспросами о том, что я к нему чувствую и что, может быть, мои чувства немного меняются.       Чувства и правда начали меняться спустя какой-то промежуток времени, но совсем не в ту сторону, о которой он грезил. Стэн стал меня изрядно раздражать, и поэтому я намеренно избегал и игнорировал его, чтобы лишний раз не выйти из себя. Одного только Картмана хватало мне сполна. У меня другие заботы, и я готовлюсь к поступлению в университет с начала этого учебного года. Проблемы Стэна мне не сдались. Вот совсем.       Особенно после того, как он сильно взбесил меня. Стэн полез ко мне целоваться, хотя я дал ясно знать, что не желаю участвовать в его «спасении». Мой кулак прилетел ему по челюсти, и Стэн отъебался, бормоча извинения. Я пригрозил надрать его задницу, если он подойдёт ко мне снова. Он так и не подошёл, а на его лице расцвёл синяк. Видимо, врезал болезненно, и мне было, в общем-то, плевать. Я был зол и не мог его жалеть.       А теперь он пропал.       И сейчас я ловлю себя на том, что стою возле двери в его комнату. Его мама впустила меня. Наверняка у неё смешанные чувства из-за моего присутствия. Она, должно быть, немного рада тому, что я пришёл, но больше огорчена, так как я, будучи лучшим другом её сына, вызываю горькие ассоциации, поэтому и попросила не задерживаться. Понимаю её.       Мисс Марш сопроводила меня до комнаты Стэна, но я некоторое время не мог дёрнуть за ручку, чтобы открыть дверь и зайти вовнутрь, поэтому просто стоял, покачиваясь на ногах с пятки на носок и с носка на пятку. Мне не хотелось её оставлять из-за ужасного вида. У неё опухшие и красные глаза, грязный воротник и катышки на свитере. Она хорошая женщина, и мне её откровенно жаль. Я знаю о ней немного — из рассказов Стэна, — но ей точно приходится тяжело после развода с Рэнди. Так ещё теперь и пропажа сына — я даже представлять не хочу, что у неё сейчас на душе творится.       — Кайл, ты не хочешь остаться на ужин? — Она спрашивает меня, а её глаза поблёскивают. У неё наворачиваются слёзы. Что-то сдавливает мою грудную клетку изнутри. Она не может быть в курсе того, что произошло на самом деле.       Будет хорошо, если я соглашусь. Фактически мисс Марш живёт одна, потому что Шелли учится в колледже и приезжает только на каникулы раз в год. Со своим бывшим мужем почти не видится, потому что Рэнди, если и объявлялся, то только за Стэном. Сейчас она совсем одна посреди этих стен. Как же здесь тихо — будто жизни нет и время остановилось. Ей, должно быть, очень одиноко блуждать среди пустоты.       — Боюсь, что нет, мэм.       И я отказываюсь, отвожу взгляд и надавливаю на ручку двери. Не хочу на неё смотреть. Поэтому я бросаю оправдание, связанное с домашней работой, и быстро проскальзываю внутрь, переступая порог комнаты Стэна. Дверь за мной закрывается. И мне чудится, что она будто закрылась сама по себе.       От моего притуплённого сознания отступает густой туман. Правда, не знаю, зачем сюда пришёл. Мне даже правильным это не кажется, так на кой чёрт я просто не пошёл домой? Ладно. Это всё минутная слабость, и я не должен брать её в расчёт. Искать причину своих импульсивных действий не буду, потому что не горю никаким желанием тратить время на долбаный самоанализ. Всё-таки я уже здесь, лицом к лицу, и отступать будет слишком поздно.       Я сглотнул с тяжестью и оглядел комнату Стэна. Здесь всё выглядит так обыденно, но немного заброшенно. Пытался тщательным взглядом выцепить что-нибудь, что указывало бы на истинную причину его исчезновения, но ничего не нашёл. По крайней мере, нет ничего такого, бросающегося в глаза. Значит, всё в порядке. Всё равно никто не найдёт его телефон. Из-за этого я почувствовал облегчение и, сделав некоторое количество медленных шагов, аккуратно опустился на кровать.       Мягко.       Конечно же, я бывал здесь раньше и далеко и не один раз. Однако даже не допускал мысль, что когда-то буду находиться в комнате, владелец которой фактически мёртв. Я не видел его полного исчезновения, но зато видел начало — всё начинается с кончиков пальцев — и точно знал, что этот процесс необратим.       Стэн не убежал из дома, не спрятался где-нибудь на чердаке, и его никто не похищал; он просто взял и исчез, будто его никогда и не существовало вовсе. И в его исчезновении — частично — виноват я, но а в большей мере — наш мир, который ебануто устроен.       Я просто ему отказал. Так какого хуя?       Мне никогда не нравились родственные души, потому что они лишали всякой возможности выбора. Вот так свобода: я должен быть с человеком, который предназначен мне судьбой. Да кто такая судьба, чтобы ей повиноваться, и почему она знает лучше всех, с кем я должен провести свою жизнь? Детерминированность ужасна!       Я вообще скептик, и не верил в эти родственные души, пока не столкнулся лицом к лицу со своей. Вернее, мы со Стэном были знакомы всю жизнь, но в какой-то момент всё пошло не так — когда он влюбился в меня.       Мне до сих пор не ясно, с чего Стэн так резко стал испытывать ко мне нечто подобное. Сначала предполагал, что он хорошенько приложился головой, но у него не было шишки на голове. Потом я думал, что его крыша поехала из-за очередного разрыва с Вэнди, однако на тот момент они уже давно не встречались. Шесть месяцев или около того.       Так или иначе, с начала этой влюблённости начался мой личный кошмар.       Я не мог ответить Стэну взаимностью, потому что мне не нравился Стэн в романтическом плане и не нравились парни в целом, но а так же не мог сказать об этом в лоб долгое время, так как он явно не спешил мне признаваться. Просто отвергнуть его я тоже не мог: Стэн пытался скрыть и, возможно, подавить свои истинные чувства ко мне.       Он дорожил нашей дружбой и не хотел её терять своим признанием. Я благодарен ему, потому что у меня было достаточно времени, чтобы всё обдумать. Стэн же использовал это время, чтобы неумело показывать своё равнодушие ко мне. И у него, конечно же, ничего не получилось. С каждым днём его влечение ко мне становилось всё прозрачнее, и в какой-то момент это заметил даже Картман.       Естественно, было плохо, потому что он не затыкался, когда двусмысленно шутил обо мне и Стэне, и распространял слухи о том, что мы геи, настолько, что этот слух дошёл даже до моей матери.       Я всё уладил, когда заставил Картмана рассказать маме правду. Конечно, мой отец до сих пор считает, что я скрываюсь, потому что якобы стыжусь своей ориентации, и пытается поговорить со мной на эту тему, но мне некогда. И разговор этот не нужен. По крайней мере, я не знаю ни одного парня, с которым я без стыда передёрнул бы в джакузи.       Стэн тоже пытался «скрытно» узнать мою позицию насчёт геев, когда случайно заговорил о них по пути в школу. Мне не составило никакого труда определить, зачем он на самом деле заговорил на эту тему. Стэн был по уши в меня влюблён, и ему хотелось узнать свои шансы на успех.       Спойлер: их не было вообще.       Я не гомофоб. У меня есть знакомые-геи, и я отношусь к ним нейтрально. Со Стэном был исключительный случай, потому что он запал на меня.       Не знаю, мне всё ещё сложно свыкнуться с этим. Я думал, что знаю его, но оказалось, что нет. Возможно, меня так удивило это, потому что я старался никогда не лезть в его голову. Стэн был славным парнем, правда, но были периоды, когда мне невозможно было даже находиться рядом. Он обращался в чёрную дыру, и меня это тяготило. Я не бросал его в такие моменты и пытался как-нибудь помочь, но ему обычно с каждым днём становилось всё хуже и у меня не оставалось выбора.       Мой взгляд случайно замирает на фоторамке. Она стоит на второй полке книжного шкафа, загораживая парочку учебных пособий по матанализу. Это мои учебные пособия, которые я отдал Стэну около года назад, потому что у него была фаза резкой заинтересованности в математике и ему нужно было впечатлить Вэнди. Я готов биться об заклад, что он не дочитал даже первую страницу. В математике он не силён примерно с того момента, как мы начали изучать дроби. Стэн считал, что дроби понимают только чудаки, а придумали — «вообще полные уроды». В фоторамке — наша фотография. И я не сдерживаюсь, чтобы не рассмотреть её.       Мои последующие движения автоматические: подняться с кровати, подойти к книжному шкафу и взять фоторамку. Я не совсем контролирую себя и не понимаю, что движет мною в эти секунды. Так или иначе, фоторамка оказывается в моих ладонях. И руки охватывает тремор. Я немного трясусь, когда разглядываю маленького Стэна на фотографии. Он выглядит таким счастливым, и у него отсутствует передний зуб. Я смутно помню этот день, но мне кажется, что он потерял его по неосторожности. Стэн был неуклюжим ребёнком, а ещё не умел завязывать шнурки. К слову, даже к семнадцати годам он не развил в себе этот навык и вместо того, чтобы завязать, просто засовывал шнурки в обувь. Его оправдание было в стиле: «типа, это экономит время, Кайл». Я не понимал этого тогда — не понимаю и сейчас. Потому что это неудобно, ненадёжно и…       Твою мать, какого чёрта я думаю о шнурках?       Хмурюсь. Будто мне заняться больше нечем, кроме как думать о тупых шнурках. И вдруг я ощущаю что-то странное. Заметное покалывание в пальцах. Спину обдаёт жгучий холод и будто осыпает крохотными песчинками — я содрогаюсь всем телом от неприятной и вязкой паутины. Я в ней увяз, будто в болоте. Моё сердце начинает биться чаще, и к вискам приливает горячая кровь. Меня сшибает цунами страха. Что-то внутри побуждает меня повернуть голову назад, и я, наконец, понимаю, что за чувство тиранит меня сейчас.       За мной кто-то наблюдает.       Но этого не может быть, правда? Комната пуста. Здесь нет никого, кроме меня. Я, наверное, просто спятил. Мне показалось, вот и всё. Убеждения слабы, а страх с каждой секундой крепнет. На меня что-то нашло. Я почувствовал себя загнанным в угол, однако ничто — так ведь? — не стояло у меня на пути. Тогда какого хрена?       Оно яростно бушует, и я это чувствую. Мне кажется, что пришли за мной.       Призраков ведь не бывает. Всякая паранормальщина — одна сплошная выдумка! Так чего я так сильно боюсь?       Оно медленно жрёт изнутри, облизывает острым кончиком языка хрящики и грызёт хрупкие кости, вдоволь наслаждаясь отвратительно поданным десертом. Даже засохшая кровь на грязной тарелке не мешает его аппетиту; даже, наоборот, от этого в пасти слюноотделения всё больше. Десерт остаётся желанным, пока ядовитая обречённость разъедает его изнутри.       Нет ни шанса на спасение, ни веры в то, что всё обойдётся каким-то неизведанным образом, ни стремления к худой борьбе. Любые надежды, возникающие где-то в грудной клетке, в очень скором времени мёрли как мухи — одичавшее от горя сознание отвергало их. Они все до единого были лживыми, и я это понимал.       Прикосновение. К моей, мать её, щеке. Я дёргаюсь, отскакивая в сторону, и фоторамка выскальзывает у меня из рук и разбивается, столкнувшись с полом.       Оно меня настигло.       Треск.       Моя вина.       Я смотрю на свои руки. Пальцы.       Моя…              Кончики рас-тво-ря-ют-ся.       вина.       Процесс необратим.       Блять.       Это больно. Это очень больно.       У меня не получается дышать. Дыхание сбивается, как только я более-менее выравниваю его. У меня вообще ничего не получается.       Я не могу поверить, что это конец. Я просто не могу поверить. Стэн… Его последнее сообщение гласило: «Кайл, ты нас убьёшь». Я тогда не воспринял его серьёзно. Думал, что выдумывает. Но, чёрт побери, сейчас…       Я ис-че-за-ю.       Я знаю, что всё кончилось. Оно сожрало меня без остатка.       И ничто не радовало его так сильно, как застывшие в стеклянных глазах слёзы — такие пресные, солёные на вкус.       Я нас убил, Стэн.       И это моя вина.       Мир вокруг меня вращается по искривлённой орбите, в глазах появляется стокома, и единственное, что я вижу чётко — это тебя, Стэн.