Даже в молчании есть слова

***

      Язык любви Ньюта — это нежные слова перед сном, недовольные взгляды, что смотрят на холодные руки, едва заметное касание губ к разбитым костяшкам ладоней и томный, долгий взгляд, что пробивает до восхитительных мурашек по всему периметру кожи.       Томас уверен даже, что Ньют смотрит постоянно: прищуренные глаза, мягкая на вид морщинка между светлыми бровями и тяжёлый, тёмно-карий взгляд, что смотрит не отрываясь.       Будто демон-искуситель какой-то рассматривает его глазами-колодцами, в которых он тонет уже второй месяц.       Незримая поддержка успокаивает, вызывает довольную улыбку, которую Ньют с такой нежностью украдёт поцелуем немного позже.       И везде, куда бы он не пошёл, есть Ньют: в неизменной куртке, что маячит где-то на горизонте; в тёплой тарелке с едой на завтрак на столе; в незримых чужому глазу мокрых поцелуях на коже; в любви, что разделяют они вдвоём, кутаясь иной раз по ночам в тонкое одеяло, предпочитая греться друг другом.       А когда Ньют снова сканирует его взглядом, проверяя на наличие новых травм, хочется привычно прикусить губу, привычно ощутить желанные поцелуи. Это всегда лишь простое прикосновение губ, что получает он каждое утро, каждую ночь. И всегда всегда Томас чувствует эту странную жажду, где хочет вновь и вновь показывать Ньюту свою слабость, свою ранимость.       Хотя, Ньют давно знает.       Давно незримо поддерживает — вцепляется сильными пальцами в его руки, нависает сверху и целует-целует-целует, пока Томми глотает слёзы, срываясь на тихий скулёж.       Но Томас никогда не узнает, что в такие ночи Ньют не спит — чёрным вороном наблюдает за своим сокровищем, проверяет дыхание, вытирает ладонью дорожки слёз, хотя сам скрывает дрожь от желания сомкнуть веки и наконец заснуть.       Но он никогда не позволит себе это.       Ньют ощущает себя защитником, что охраняет Томми от морока, окутывающим сознание неизменно в тёмные оттенки…

***

      Футболка неприятно прилипает к уставшему телу. После тренировок у него почти нет сил, потому что он тренируется со всей самоотдачей, что есть у него.       Ему немного противно и совсем немного неловко, когда Ньют утыкается в потную шею Томаса и просто дышит. Как Ньют не понимает — это противно. Он извалялся в грязи и песке, снова до кровавых мозолей стёр ладони, а Ньют заживляет раны одним лишь поцелуем.       И смотрит, поглаживая взглядом и пальцами.       Томас сглатывает вязкую слюну, чувствуя как мысли медленно испаряются. Остаётся лишь слабый отголосок удовольствия — всё внимание занимают лишь тёмные глаза. Яркий свет от костра отражается в них и Томас с восхищением видит в Ньюте того самого колдуна из сказок. Смелого, сильного, харизматичного лидера. Не то что Томас. — Я… — Просто помолчи, Томми. Отдохни, ты хорошо постарался сегодня.       Как, впрочем, и вчера, и позавчера. Ньют всегда гордится им, словно он изобрёл лекарство от Вспышки за пару-тройку дней.       Томас кивает, и пытается забыться. С благоговением прикрывает глаза и позволяет о себе позаботиться.       Длинные пальцы ласково накладывают бинты на растянутое запястье. А потом, словно закрепляя мягкую ткань, Ньют прижимается губами к закрытой коже.       С едва заметным прищуром из-под светлой чёлки, Ньют смотрит. Позволяет Томми расслабиться, помечтать о чём-то, находясь в тёплом и по-домашнему уютном коконе из рук.       Уже завтра он снова будет для всех остальных и Ньюта тоже той самой опорой и поддержкой, которая не ломается ни под чем.       Но пока они вдвоём меняются роли.       Томас позволяет себе обмякнуть, когда Ньют притягивает его немного ближе, почти интимно, и осторожно укутывает в свою куртку. Запах дыма и мускуса, от которого кружится голова, сразу же забивается в рецепторы и Томас чувствует, что наконец-то дышит. — Я хочу сегодня поспать с тобой. Можно?       Ньют не отвечает, лишь зачарованно смотрит на их переплетённые пальцы, на замысловатые тени, что отбрасывают руки. — Можно. Боишься, что кошмары достанут?       И Томас кивает, снова и снова признавая слабость. — Только если приснится кошмар, ты меня сразу же разбудишь, хорошо?       На это, Томас лишь приподнимает брови. В его взгляде так и читается:

«Ты правда думаешь, что мне с тобой снятся кошмары?»

      Или:

«Ты правда думаешь, что я позволю тебе проснуться из-за меня?»

      Жест настолько похож на Галли, которое глэйдеры постоянно наблюдали на его лице, что у Ньюта невольно вырывается смех, который он прячет за кашлем. Его лицо скрывается в грязных волосах его Томми и Ньют целует макушку. — Ты пыльный весь. Как будто строителем работаешь. Был бы здесь Галли, он бы оценил.       Теперь уже Томас странно булькает от смеха, прикрывает свободной ладонью рот. Смеяться над мёртвыми нельзя, но когда они были хоть немного в порядке? — Ты просто… Бесподобен… — шепчут его обкусанные до крови губы, пока Ньют ласково проводит длинными огрубевшими пальцами по жестковатым волосам Томаса. — Я знаю. Ты правда думаешь, что для тебя я могу быть кем-то другим?       И его, то ли британский, то ли шотландский, акцент, настолько сильно слышится, что Томас еле заметно ухмыляется и сверкает светлыми глазами — значит волнуется.       Значит, Ньюту приятно.

***

      Язык любви Томаса довольно странный.       По его личному мнению.       По мнению, которое Ньют, обычно, не учитывает. Потому что мысли Томми связаны с глупыми идеями, не имеющими места в реальности.       За это он его и любит.       Томас постоянно льнёт, словно кот, прижимается к чужому телу и окунается в любовь с головой. Со всей самоотдачей, что у него есть.

И получает это в ответ.

      И даже если сердце привычно болит от чувства вины — не смог защитить Минхо, позволил им забрать его — заботливые руки поддерживают, не дают упасть в пучину горя и безумия, всегда оставаясь рядом.       Заботливые руки всегда поддерживают, когда он, будто бы маленький ребёнок в объятиях родителей, делает первые шаги навстречу миссии по спасению.       Ведь каждый знает — для спасения, для борьбы нужно платить большую цену. И они готовы отдать её и даже больше.       Всё для того, чтобы вернуть потерянных, живых членов семьи.       И Ньют, чувствуя решительность Томми, показывает ему всем видом — ты лишь человек. Просто человек, просто подросток. Без опыта в жизни, потому что его опыт составляют разорванные в клочья воспоминания. У него нет ничего, кроме разрушенной веры в ПОРОК, разбитых склянок с препаратами где-то в заброшенной лаборатории, а так же трупов, что украшают весь его путь.       Весь их путь — напоминает Ньют прикосновением к ладони, пока задумчиво проводит большим пальцем по шрамам на запястье. Но, каждый имеет права на ошибку, даже такие сильные личности, как Томас.       Особенно Томас.       Потому что он привык брать слишком много на свои широкие плечи, грозясь сломаться.       И иногда, Томасу хочется просто быть. Без страха, без извечной беготни — просто лежать, переплетаясь с любимым Ньютоном конечностями.       И Ньют позволяет.       Переплетает покрытые мозолями пальцы, смотрит тяжёлым взглядом прямо в глаза, а после медленно начинает целовать ладонь, как, если бы, он был обычным подростком, заслуживающим чистой, незапятнанной смертями и горем, любви.       И первая любовь Томаса такая приятная, до боли, что хочется плакать, потому что он не заслуживает.

***

      Свет от костра очерчивает мягким светом их фигуры, что прижаты друг к другу так плотно, что кажется — их ни разлучить, ни встать между ними.       Томас усмехается мыслям — ПОРОК пытался, за что поплатился жизнями нескольких солдат.       И, задумываясь о будущем, надеется, что Ава и Дженсон тоже сдохнут от его руки, если позволят разлуке снова поселиться в мыслях.       А пока, они сидят возле небольшого костра в Жаровне, думая каждый о своём.       У Ньюта пустой взгляд, смешанный с пламенем, когда тишина затягивается. И не понятно, откуда пламя — отражается огонь или это душа подростка показывает всю бурю, что есть у него?       Порыв ветра проносится по открытой местности, заставляя людей вокруг них недовольно вскрикивать, потому что пыль и песок летят в глаза.       Карие очи Ньюта сияют оттенками тёмного шоколада, но ничто не выдаёт того, что он, хоть капельку, отвлёкся от размышлений.       Томас прислоняется к нему, тяжело вздыхая.       Лица их немного загорелые от постоянного нахождения под палящим солнцем, что, то и дело, оставляет на коже подростков покраснения, иногда и волдыри.       В их глазах сверкают искры усталости, а румянец с щёк Ньюта сходит, оставляя после себя бледность, покрытую едва заметными венами.       Томас чувствует, как его сердце пропускает удар за ударом — Ньют кажется таким прозрачным и хрупким, хотя, то и дело, метая ножи с запредельной точностью, выстреливая в 10 бутылок из 10, он явно опаснее, чем Томас и Фрайпан вместе взятые, ведь у них нет ни прирождённых навыков лидерства, ни меткости.       Он чувствует, как Ньют жмётся ближе в ответ, обхватывая руками его талию и полностью прячет лицо на плече. Устал.       Томас вздрагивает, ощущая странный озноб или лихорадку, что пронзает его тело каждый раз, как только горячее дыхание Ньюта касается обнажённых участков кожи.       Ведь это так, как Ньют любит — до ломки в костях, до потери пульса, до остановки сердца.       И Томасу в голову приходит шальная мысль, что они знали друг друга.       Знали друг друга, когда были меньше, когда только-только потеряли семью. Когда на них была одинаковая белоснежная форма, а кругом были эти привычные приборы, знаки WCKD, и вечное недовольство — люди, отправленные в лабиринт, приближённые к смерти. — Я люблю тебя, — Ньют вздрагивает, выныривает из мыслей и его взгляд такой очаровательно-недоумённый, что Томас смеется, целует его в лоб, не обращая внимания на довольно длинные пряди, что грозят выколоть ему глаз. — Что? — Люблю я тебя, говорю.       Ньют лишь кивает и снова горячо дышит ему в шею, находя убежище здесь, рядом с Томми: под ярким горячим пламенем, под ночным почти беззвездным небом, в окружении пустоши на многие мили кругом.       И даже если другие подростки, другие люди, что так же разговаривают друг с другом перед другими кострами обращают на них внимания — никто ничего не говорит. Счастья и так мало в их жизнях, так почему кто-то должен быть против проявления чувств?       Тёплое дыхание успокаивает.       Успокаивает в неизменно мрачную ночь.       Ветер, чьи порывы уже не так сильны, как пару минут назад, несёт в воздухе лёгкий намек на свежесть и свободу.       Возможно, через пару часов или дней хлынет Дождь. Хотя, от дождя одно название — небо извергает тонны воды за секунду, а молния грозит изничтожить неудачливых путников.       Мир готовится к возрождению после кратковременной смерти.       Ньют тихо смеётся и его губы привычно находят покрасневшую кожу на шее, невесомо касаются его, но для Томаса — это целый взрыв электричества. Даже если Ньют касается его без страсти, без привычных интимных меток на коже, Томас готов признаться, что это намного интимнее, чем секс. — И, всё-таки, мне кажется, я тебя помню, — внезапно тихо шепчет Ньют, не замечая напряжения во взгляде Томаса, который буквально пожирает тонкие языки пламени, чтобы только не прикрыть глаза в томном жесте и не растечься лужицей прямо перед возлюбленным. — Помнишь? — Тебя не помнить невозможно, — Ньют игриво растягивает губы в ухмылке, показывая верхние зубы с острыми резцами и непослушный язычок, что игриво выскальзывает из приоткрытого рта. Который постоянно притягивает взгляд. — Но, я имею в виду… Воспоминания просто как туман. Я просто помню твоё лицо. Ты всегда отличался от остальных.       Ньют ловит в капкан рук ладони Томаса и поочерёдно целует каждый палец, не отводя взгляда ещё более потемневших глаз от покрасневшего лица Томаса.       Теперь Томас уверен, что Ньют умеет читать мысли.

***

      Томми для Ньюта всегда был особенным.       Это прослеживалось в чертах лица, в светлых глазах, что при разном освещении то напоминали солнце, то горели малахитом. Родинки составляли ночное небо, создавая на коже краски, которых бледному и нескладному Ньюту так не хватало.       Ему казалось, что Томми, когда-то в далёком прошлом, сожрал все его цвета, раскрасил ими себя.       Со временем, Ньют понял, что он совсем не против.       Особенным было и почти полное отсутствие страха. И тут-то Ньют понял — что-то грядёт. Ну не было в его воспоминаниях шанков, кто в первый день не забивался в угол.       А Томми побежал так быстро, словно бы всю жизнь только и играл наперегонки с ветром.       Томми был очередной загадкой Лабиринта, айсбергом, чья разгадка, вроде бы, находится на поверхности, но на самом деле — скрывает под собой ещё неисследованные глубины.       И никто не подумал о Томасе так, как подумал о нём Ньют. Он смешной — все подумали о нём так.       Куда-то постоянно спешит, рассматривает, что-то спрашивает, и даже ни капельки не боится.       Ну, ведь каждый должен бояться, верно?       И каждый первый боится.       Ньют понял это после трёх первых новичков в его жизни.       И в глазах Томаса тоже был ужас, был страх, но через пару часов от него не осталось ни-че-го. Лишь яркое любопытство. Светило вместо солнца, раздражало чувствительные глаза также.       Иной раз хотелось устало вздохнуть, взять поварешку Фрайпана и огреть Томми так сильно, чтобы у того на лице снова появилось то глупое выражение, как и у всех новичков.       Испуг был привычным. А его полное отсутствие = страх неизвестности.       Иногда казалось, что у каждого из них — агнософобия. От этого не легче.       Томми отличался от них раз за разом: его явно не волновала пропавшая память, то что он не помнил имя первое время. Но он сразу же ступил на черту обороны своих мыслей.       Обрёл желание бороться за свободу.       Разговор перед костром сложился странным.       Он смотрит на шанка, что даже имени не может вспомнить, а ощущение — смотрит на цельную личность.       В нём есть стержень, что есть у Галли, у Минхо, у Алби — у людей, что здесь не один год.       Ньют горько усмехается про себя — он, в своё время, не смог.       В своё время он был слишком слабым, чтобы вынести это всё.       Хотя, многие считают, что принять решение умереть — это смелость. Он разваливался от недостатка воспоминаний, за которые можно было ухватиться и чувствовал лишь потерю.       Смерть для него тогда была одним-единственным выходом.       И сейчас, хромота для него — вечное наказание. Да и подозрительные взгляды Минхо, то и дело, впивающиеся в его тело, будто бы унижения, в виде тянущей боли в лодыжке, мало.       Но сейчас, ему кажется, что всё это он прошёл ради Томми, что выплевывает особую настойку Галли и морщится.       Ньют хихикает, чувствуя счастье где-то под ребрами.       Когда Томми побежал во второй раз, ненависть к Бену проникла Ньюту под кожу.       Жалко заражённого парня было пару секунд, а потом — жаль, что он не вынес ему мозги.       Потом, правда, когда он выталкивал Бена в Лабиринт, он лишь на мгновение почувствовал горесть и жалость, потому что другие явно не выглядели такими же бесстрастными.       Ведь Бен был их семьей, кто бы что не говорил.       Но смотря на расцветающие синяки на нежной коже шеи в виде отпечатков пальцев, он позволил себе расслабиться — заслужил.       Когда Томас побежал в третий раз, Ньют ненавидел себя.       Он же видел странный взгляд, сжатые кулаки. Мог бы додуматься, что Томми — полный идиот, у которого мозги наполнены кланком.       Даже Ньют в своём побеге за свободой не стремился убить себя так часто.       А Томми такими мыслями, вроде, не страдает.

Чертов спасатель.

      Слушая скрежет Лабиринта, завывания гриверов, он лишь попытался расслабиться, чтобы не чувствовать липкий страх. Он, как и несколько других глэйдеров лежали на траве, прямо рядом со Стенами и пытались услышать хоть что-то.       Терять лидера, главу бегунов и новичка в один день не хотел никто.       Тем более, что вчера они потеряли Бена.       Потери-потери-потери и ничего лучшего не остается, кроме надежды, что выживет хоть один.       В душах же — пустота.       Никто не выживет.       Да и шансов нет: Алби без сознания, Томас — новичок, что никогда не был в лабиринте, а Минхо… Минхо может выжить.       По крайней мере, все надеялись.       Но утром, видя их троих, относительно живых и относительно здоровых, Ньют почувствовал, как что-то опасное шевелится внутри. Почему-то захотелось лично залечить каждую маленькую ссадину на теле Томми, что светился виной.       А еще, Томас убил гривера.       Один из первых, кто выжил в лабиринте ночью.       И он понял — пойдёт за ним на край света. Лишь бы с этим шанком было всё в порядке.       Сдохнет, ведь, без заботы.

***

      Весь Ньют состоит из нежных объятий по ночам, поцелуев в уголок губ и чувствительности к прикосновениям.       Состоит он из вечно нахмуренных бровей, непохожей на других, улыбки, которая слегка выделяет носогубные складки.       А Томасу всё кажется, что это — лишь долгий и продолжительный сон. Грязный, местами пропитанный кровью, огнём и потом.       Сон, в котором каждое утро ожидает, что раскроет глаза и снова окажется в стерильно-белых лабораториях. Снова будет проходить тесты.       Снова один.       Но сон всё не заканчивается. И Ньют всё продолжает состоять из приятного терпкого вкуса на языке, из добродушных и всезнающих глаз, горячего сердца, что бьётся в основном для Томаса.       А Томас так же любит удивлять.       Любит пить странную чёрную бурду, которую члены Правой Руки называют «кофе».       Всё так же любит бегать, смотреть на уставший взгляд Ньюта, когда тот понимает — ну, сейчас опять вырвется очередной глупый и самоубийственный план.       А ещё, он очень сильно любит Ньюта.       До слёз любит…       Дыхание еле слышно замедляется и Томас роняет голову прямо на грудь Ньюта, слушая биение родного и такого большого сердца, наполненного таким обилием чувств.       Наверное, чувствовать так много всего — больно…       Он засыпает быстро, даже не успевая заметить добродушную усмешку, тихий смех и: — Сладких снов, Томми. Надеюсь тебе приснятся хорошие сны.       Ночь над жаровней всегда тихая.       Нет ни пения птиц, ни журчания воды.       Нет жизни. Точнее, почти нет жизни.       И Ньют позволяет слабой пульсации жизни, что бьётся в их венах, наполнить воздух еле слышным «люблю».