Против огня и ветра

Генрих и Кристина переглянулись в изумлении. — Мне так понравилось в той обители, где остался Винсент, и я решила… Вы же сами недавно открыли новую женскую, туда я и уеду, подальше от бьёльнской… Не думаю, что они разительно отличаются. Наверняка там тоже тихо и спокойно… Крепкие стены защитят, если что… Меня раньше, если честно, пугали монахини. Эти каменные лица, обмотанные чёрными платками, но взгляды у них какие-то… Нездоровые, горящие… Натали замолчала. Кристина придерживалась похожего мнения о монахинях, но они её не пугали, а просто раздражали. Была у неё в детстве наставница-монахиня, учившая её этикету, благочестию и рукоделию. Женщина строгая и искренне преданная своей вере, она не одобряла занятия, которые Кристине больше приходились по душе: магию и фехтование. Впрочем, ничего плохого о той монахине она сказать всё же не могла. — Миледи, — в глазах Натали вдруг засветилось поистине детское любопытство, она даже слабо улыбнулась, — а храм в том монастыре, что вы недавно открыли, — белый? — Белый… — еле выдавила из себя Кристина одно-единственное слово. — В этой бьёльнской мужской обители тоже белый, такой красивый… И всё там красивое, мирное, как у ангела под крылом… Мне кажется, все монастыри такие. Может, я хоть немного там успокоюсь и грехи свои отмолю. — Да какие у тебя грехи? — покачала головой Кристина в недоумении. — Уж кто-кто, а ты, Натали… — Все люди грешны, — отозвалась она, — и я в том числе. — Она вновь бросила короткий взгляд на Генриха и залилась краской: тот, кажется, хотел было встать и уйти, чтобы не смущать девушку, но под взглядом Кристины остался. Он прекрасно умел утешать и сейчас нужен был ей как никогда; хотя за весь разговор он не сказал и десятка слов, она чувствовала — всё впереди. — Не помню, говорила я или нет, но перед битвой за Эори, ещё во время той, первой войны, будь она проклята… Я пришла к Оскару в шатёр, и мы… Мы, конечно, не могли знать наверняка, что он умрёт, но всё же это было в первый и в последний раз. — И что в этом такого? — поинтересовался Генрих, и Кристине захотелось рассмеяться от его наивности, продиктованной мужской природой и мужским воспитанием. — Вам легко говорить, милорд, — ухмыльнулась Натали, сжимая тонкими пальцами ткань халата. — Я была незамужней восемнадцатилетней девушкой. Может, с учётом моего происхождения, светскому обществу было ещё наплевать на это, но Бог… Бог всё видел и уже тогда наказал меня тем, что Оскар погиб. Кристина хотела возразить, но промолчала. Формально Натали была права: близость до брака церковью не одобрялась, но, как верно было подмечено, к мужчинам в этом плане относились снисходительнее, а вот девушки, особенно благородные, должны были отвечать за потерю невинности до свадьбы по всей строгости. Да и переубеждать подругу она не хотела: раз уж Натали оказалась охвачена религиозным рвением, которое дарило ей утешение и надежду, зачем лишать её этого? — А потом я ещё и с Винсентом… И травы пила, чтобы не забеременеть, чего тоже делать не стоило… — Сколько бы ты от него тогда детей родила? — невольно хмыкнула Кристина. — Вот именно, что это, по сути, было убийство! — горячо воскликнула Натали и покачала головой. — Но это я сейчас себя корю и глубоко жалею, что так поступала, а тогда… Ничего, я уйду в монастырь и во всём раскаюсь. Может, не сразу, но Бог простит меня, я добьюсь его милосердия… Кристи с собой возьму, рожать буду там же. Я слышала, монахини умеют принимать роды не хуже лекарей. А когда дети подрастут — отправлю их в Эдит, чтобы у Джейми уж точно не было шансов вернуть себе власть. Кристине нечего было сказать, да и Генриху тоже. Натали по-прежнему была обязана подчиняться их приказам, однако приказывать ей остаться, не уходить ни в какой монастырь и выбросить из головы всю эту религиозную ерунду не хотелось. Кажется, Натали нашла хоть какое-то утешение, хоть какое-то подобие надежды на лучшую жизнь. Она всегда была верующей, часто ходила в церковь, молилась дома, искренне уповала на Бога в сложные моменты, но при этом её вера была такой, как у большинства крестьян, — смешанной с остатками язычества, которое некогда царило не только в Шингстене, но и в Нолде и Бьёльне. В этих землях церковь Единого Бога повергла язычество давно, но в народе продолжали верить в приметы, отмечать старинные праздники (связанные в основном с жатвой, сбором урожая и скотом — со всем, чему покровительствовали древние боги плодородия, сохранившие свою власть лишь в Шингстене) и петь древние песни. И Натали тоже верила в приметы, тоже знала праздничные песнопения, упоминающие забытых богов… Считала ли она это грехом теперь? Хотела ли в этом раскаяться? Впрочем, не Кристине было её судить. А ещё Натали была беременна, и любое волнение, любое напряжение или эмоциональный всплеск могли навредить ей и ребёнку. — Пойдёшь завтракать? — спросила Кристина, вновь взяв Натали за руки. Та покачала головой. — Я неважно себя чувствую. Если можно, пусть кто-нибудь сюда принесёт, — попросила она. — Хорошо, милая, — улыбнулась Кристина и осторожно поцеловала её в лоб. — Через час-другой я к тебе ещё зайду. Но через час её отвлекли: прискакали сразу два гонца, из Штольца и Рэйкера. Герцог Рэйкер отчитывался, что на его территориях всё спокойно, даже на границе с Шингстеном не замечено ничего подозрительного — и это его письмо почти слово в слово повторяло то, что он присылал седмицу назад. Зато вести от Хельмута внушали неподдельную тревогу. — На южных границах Штольца заметили небольшие разведывательные отряды без опознавательных знаков. — Кристина оторвала взгляд от письма и взглянула на Генриха — тот казался крайне обеспокоенным, словно не ожидал подобных новостей. — Это шингстенцы, сомнений быть не может, — продолжила она со вздохом, передавая пергамент мужу. — Хельмут просит поторопиться и выслать подмогу из Айсбурга. Благо, в Айсбурге уже всё было готово: осталось лишь собраться и выехать, на дорогу уйдёт седмицы две, и хотелось верить, что за это время шингстенцы не успеют сильно навредить землям Хельмута. В конце концов Генрих решил отправить в Штольц небольшой передовой отряд — на всякий случай. А основная часть того подкрепления, что они подготовили, нагонит его по возможности. — Нужно выдвигаться уже завтра. — В голосе мужа слышался если не страх, то сильное волнение — всё-таки речь шла о Хельмуте, его лучшем друге, которому угрожала опасность… Да, лично ему, ведь если шингстенцы прорвутся к Штольцу, то он наверняка выйдет в первых рядах прогонять их вон. — Останься с Натали, если хочешь, но я поеду с передовым отрядом. — Нет нужды, любовь моя, отправим капитана Краусе, — предложила Кристина. — Я понимаю, ты переживаешь за Хельмута, но разве ты ему не доверяешь? Разве он сам не в силах справиться с такой угрозой? Генрих не ответил, посмотрев куда-то вперёд, в стену. Он размышлял и так и не пришёл к полной уверенности, но в конце концов тепло улыбнулся Кристине и кивнул: — Хорошо. Мне нужно отправить несколько срочных писем, а ты пока займись передовым отрядом, обсуди всё с капитаном Краусе. — Займусь ради твоего спокойствия. А ты, если освободишься раньше меня, навести Натали, ладно? — спохватилась Кристина. — Я же обещала зайти к ней после завтрака, она наверняка ждёт… Она провозилась с отрядом до полудня, отдавая распоряжения и проверяя его срочную готовность. Не хотелось торопиться — такие дела не терпели спешки, — но всё же Кристина не могла прекратить думать о том, как бы скорее вернуться к Натали и попытаться привести её в себя, может, переубедить, уговорить остаться в Айсбурге и хотя бы отложить поездку в монастырь… Это отвлекало, отчего дело шло медленнее, чем Кристина рассчитывала. Получился замкнутый круг, из которого она вырвалась лишь к полудню, когда солнце вошло в зенит и согрело землю едва ли не по-летнему. Камнегорский лес, окружавший Айсбург, уже зеленел вовсю: по большей части он был хвойным, и от него день и ночь, зимой и летом внутрь замка проникали приятные запахи хвои и смолы. Но те его участки, где росли лиственные деревья, сейчас были особенно привлекательны, ибо зимой они выбивались из общего зелёного моря, напоминая мёртвые острова, а сейчас казались даже ярче елей и сосен, ибо их зелень была молодой, новой и свежей. Под деревьями пестрели дикие цветы, на лугах росли целебные травы, а уже вернувшаяся в берега река то мирно журчала, то бурно шумела, безостановочно стремясь на северо-восток, к морю. Наконец было уговорено, что передовой отряд во главе с капитаном Краусе отправится в Штольц завтра на рассвете, прямо на юг по ровному тракту. Для начала хватит ста человек, остальное войско, подготовленное в Айсбурге, поедет в Штольц ещё через пару дней, самое большое — через седмицу. Кристина раздумывала, стоит ли ехать ей или правда отправить Генриха одного, а самой побыть с Натали… Впрочем, если Натали всё-таки уедет в монастырь, то сделает это незамедлительно, и тогда Кристине тоже можно будет отправиться в Штольц прогонять оттуда шингстенцев. Из-за тёплого, для валандиса даже жаркого полудня она переоделась в лёгкое платье из голубого льна, почти девичье — с вышитыми цветами на воротнике, с белой отделкой подола и тонким металлическим пояском в виде обычной цепочки. Кристина сама отправила Генриха навестить Натали, которая второй день чувствовала недомогание, но она точно не ожидала увидеть то, что увидела, когда открыла дверь небольшой уютной комнатки гостевого крыла. Простыня на кровати была окровавлена, причём куда сильнее, нежели при месячных. Натали сидела на самом краю кровати, и её сорочка тоже была в крови. У Кристины потемнело в глазах, она оперлась рукой о дверной косяк и не сразу заметила в комнате собственного мужа: Генрих прижимал к себе Натали, а та рыдала — тихо, почти беззвучно, при этом дрожа, будто в приступе падучей. Возле, у туалетного столика, лекарь быстро смешивал в небольшой чашке какие-то резко пахнущие настойки, а вслед за Кристиной в комнату ворвалась служанка с белыми отрезами ткани — она словно не обратила внимания на свою госпожу, а та и не думала делать ей замечания… — Почему вы меня сразу не позвали? — Она хотела закричать, но уже на втором слове голос сломался и стал хриплым. Кристина подбежала к кровати, чуть споткнувшись о край ковра, и села рядом с Натали — на то, что кровь уже наверняка заляпала платье, было плевать. — Родная моя, что случилось? — Кристина положила руку на плечо подруги — та всё ещё оставалась в объятиях Генриха, уткнулась лицом в его грудь, а пальцами сжала ткань бежевого камзола. Конечно, и так было понятно, что случилось, но всё же… Вдруг она ошиблась? Вдруг не всё так плохо, как кажется? Хотелось бы дождаться ответа не столько от Натали (она сейчас явно не вполне способна здраво рассуждать), сколько от лекаря. Почувствовав на себе взгляд Генриха, Кристина подняла голову… и поняла всё по его глазам. Лекарь поднёс Натали чашу с жидкостью, от которой шёл прозрачный пар. Та сначала никак не отреагировала, и тогда лекарь, не меняя непроницаемого выражения лица, тихо спросил: — У вас сейчас что-то болит? Натали медленно, как в полусне, подняла голову, выпустила из рук камзол Генриха и покачала головой. Её спутавшиеся волосы почти полностью закрыли её лицо, но никто не обращал на это внимания. — Живот чуть-чуть, — просипела наконец Натали. — Но вообще нет… уже нет. — А это точно… — Кристина не нашла в себе сил произнести страшное слово, которое вертелось на языке и буквально обжигало горло. — Ну, может, не всё потеряно? — К сожалению, точно, — вздохнул лекарь и принял у служанки небольшую полосу белой льняной ткани; лишь тогда Кристина заметила, что на его пальцах и ладонях тоже были алые пятна. — В крови было много сгустков, это не может быть чем-то иным, кроме… Он тоже не договорил. Слова «выкидыш», «плод» и подобные им витали в воздухе и били по разуму каждому, кто присутствовал в комнате. Сгустки — вот и всё, что осталось от ребёнка… Кристина только утром не могла понять, за что Бог наказывает Натали. Собственные грехи, которые она назвала, многие и грехами-то не считали… Но если Бог считает, то он жесток, несправедлив и слеп в своём гневе. И Натали до сих пор хочет ему служить? Посвятить ему жизнь, уйти в обитель — подобие царства небесного на земле? Теперь Кристина в этом очень сомневалась. Лекарь всё-таки напоил Натали тем горячим снадобьем, служанка смыла с неё кровь, а другая поменяла постель. Кровь пропиталась до перины, пришлось принести новую. Кристина помогла подруге переодеться, расчесала её волосы и заплела их в косу, чтобы не мешали. Натали при этом почти не шевелилась, просто молча стояла и, когда было нужно, поднимала руки, наклоняла голову и присаживалась на край кровати. — У тебя точно ничего не болит? — Кристине вопрос казался глупым, но сама она, слава Богу, никогда подобного не переживала (преждевременные роды не в счёт, сейчас она поняла, что они ни в какое сравнение не шли с потерей ребёнка) и понятия не имела, какие вопросы задавать можно, а какие не стоит. Натали забралась в кровать, прижала колени к груди и покачала головой. Кристина присела рядом. Они остались вдвоём: лекарь и служанки ушли, Генрих тоже неохотно покинул комнату, хотя теперь, когда Натали была вымыта и одета, его следовало позвать назад. Полдень радовал солнечным светом, что лился внутрь, — в его пронзительных лучах плясали пылинки, он сквозь окна квадратами ложился на пол и озарял собой даже самые тёмные углы… И так не вязался этот свет с охватившим комнату горем; казалось, что оно, чёрное, вязкое, удушающее, вылилось из душ Натали и Кристины и начало поглощать этот свет, а ещё весеннее тепло и надежду на обновление мира. Словно в мир сейчас вернётся зима, дни вновь будут коротки, а ночи — длинны, как в самый страшный день в году — двадцать первый день месяца гродиса. — Натали, родная, прости меня, — почти прошептала Кристина, едва сдерживая слёзы. Натали чуть отшатнулась и посмотрела на неё округлившимся глазами. Слёз в них уже не было, но лицо девушки покраснело, щёки по-прежнему были влажными, а губы дрожали и кровоточили — она то и дело прикусывала их. — За что простить? — уточнила Натали и откашлялась, пытаясь прогнать хрипоту. — Я не была рядом в тяжёлый для тебя момент… Кристина сама не знала, как ей выразить своё сожаление. Просто… как так вышло, что она в миг, когда её лучшая подруга потеряла ребёнка, занималась посторонними (пусть и важными) делами, а Генрих, который к Натали всегда относился прохладно и за все семь лет знакомства едва ли перекинулся с ней десятком слов, оказался рядом, поддержал и хотя бы попытался утешить? Кристина не завидовала и не ревновала мужа к подруге, их объятия не вызвали ни возмущения, ни гнева. Напротив, она была рада, что Натали не осталась одна, пусть даже в её комнате быстро появился лекарь — равнодушный, суровый и давно привыкший к подобным вещам. — Что бы вы смогли сделать? — Губы Натали искривились в подобии горькой усмешки, и она быстро слизала с них выступившую капельку крови. — Я… Кристина бы ничего не смогла сделать, но, наверное, было бы важно само её присутствие… — Мне очень жаль, — проговорила она, пытаясь поймать взгляд Натали, но та смотрела лишь вперёд, на серую стену и коричневую дубовую дверь, словно заворожённая. — Я очень тебе соболезную, милая, правда… — Я верю, — коротко отозвалась Натали. В её искренности не следовало сомневаться, и не надо было сейчас ждать от неё яркого проявления эмоций, отзывчивости и длинных ответов. Но всё же в душу Кристины закралось маленькое, но острое подозрение: Натали винила её за то, что её не оказалось рядом. Просто не говорила вслух — да и не скажет никогда. Точно так же, как в смерти Оскара Эдита она тоже винила Кристину, просто не говорила, хотя это было ясно и без слов. — Теперь я точно уеду в монастырь, — вдруг заговорила Натали громче и увереннее, более звучным голосом. При этом взгляд её всё ещё был сосредоточен на окованной железом двери. — Завтра же уеду. — Завтра? — Кристина бросилась к ней и довольно сильно сжала её хрупкие плечи. — А вдруг в дороге тебе станет хуже? — Куда уж хуже… Да и что со мной станет… Тут больше ничего нет. — Натали выпрямила ноги и приложила руку к своему животу. — И не будет. Это из-за Винсента я… — Она сглотнула. — Он ведь и не знал, я только в дороге к вам поняла и ничего ему не сказала… — Как всё-таки недолго длилось это небольшое счастье Натали, давшее ей надежду на лучшую жизнь, пусть вдали от мужа и в закрытом, суровом месте… Она знала о ребёнке самое большое седмицу. — Да даже если бы и раньше поняла, то тоже не сказала бы. Ему Кристи не была нужна, этот ребёнок бы тоже… Видимо, он почувствовал! — Натали вдруг вздрогнула, словно её осенило, и резко взглянула на Кристину — та даже отпрянула, увидев в её глазах страшное, чёрное озарение. — Малыш почувствовал, что не нужен своему отцу, что будет жить без отца, и… и покинул меня… Но ведь мне-то он был нужен… Натали вновь зарыдала и обессиленно упала в объятия Кристины: если бы не её руки, она бы просто рухнула на её колени лицом вниз. — Ну куда ты поедешь? — Кристина погладила её по голове. — Подожди хотя бы пару седмиц, о тебе тут позаботятся, я не поеду в Штольц и останусь с тобой… — Не нужно, — глухо отозвалась Натали, прижимаясь лицом к груди Кристины. — Сегодня же соберусь, а завтра выеду. Ничего со мной не будет. Кристина могла бы приказать ей остаться. Натали больше не была её служанкой, но всё ещё оставалась в подчинённом положении, будучи женой вассала. Но в то же время она была её подругой. Да, Натали до сих пор не могла привыкнуть к разрешению называть Кристину на «ты», относиться к ней проще, быть менее серьёзной и непосредственной в общении… Однако дружили они давно, и неравное происхождение никак не мешало этой дружбе. — Просто знай, что я всегда тебе рада, — проговорила Кристина, смахивая слёзы. — И здесь, и в Эори… где угодно. Если что-то пойдёт не так с монастырём, возвращайся ко мне. А пока тебя не будет — об Эдите я позабочусь. — Спасибо, миледи. — Натали вдруг выбралась из её объятий, спрыгнула с кровати и потянулась к висящему на спинке стула халату. — Пойду к дочери, — слабо улыбнулась она. — Она теперь — всё, что у меня осталось.