Против огня и ветра

Вот уже почти месяц Габриэлла не выходила к своим людям. Её палатка стояла в отдалении от всего лагеря, ближе к горному озеру, чтобы удобнее было мыться. Она почти ни с кем не общалась, редко отдавая приказы через доверенных лиц. Точнее, это были даже не приказы, а краткие позволения в ответ на просьбы о набегах — кто-то из вассалов нашёл тропинку к западным частям феода, к землям Рэйкера с парой-тройкой деревенек и обширной нивой, на которых можно было бы отыграться. Габриэлла дала добро, и уже к вечеру отлучившийся на запад отряд привёз небольшую добычу, однако сожжением поля ржи похвастаться не смог — оно было окружено лесом, из которого при приближении шингстенцев полился дождь стрел. К счастью, в отряде никто не погиб, но раненые нашлись. Отчёты о подобных вылазках Габриэлла выслушивала без особого интереса. Большую часть времени она проводила с Иржи, пряча его в своей палатке: она боялась, что при появлении на людях он может выдать себя одним неверным словом, взглядом, жестом… Похожий цвет волос и глаз ещё не делали его двойником Марека, а тот же мальчишка Мэлтон мог проболтаться. Тогда она потеряет последних союзников. И вообще, какова вероятность, что её не прирежут во сне? С каждым днём Габриэлла всё сильнее погружалась в глубины своего отчаяния. Осознание, что её затея рушится, трещит по швам, катится в преисподнюю на глазах, разъедало изнутри. Хотелось рыдать и выть, но этого Габриэлла себе позволить не могла: да, её палатка стояла в отдалении, но могла услышать ближняя стража, да и сына пугать не хотелось. Поэтому она молча держала в себе это отчаяние, эту слепую ярость, не имеющую выхода. Чувства огромным котлом кипели внутри, обжигая, опаляя и ошпаривая сердце до почти физически ощутимой боли. А начиналось всё так хорошо, так удачно… Понятное дело, что бьёльнцы бы среагировали рано или поздно, но Габриэлла не ожидала столь быстрого ответа. А всё из-за проклятого предателя Кархаусена! Останься её план втайне от Штольца и Штейнберга, удары были бы куда ощутимее, да и повеселиться бы ей удалось подольше. Вечером того дня, когда один из поехавших на запад отрядов вернулся с весьма богатой добычей, Габриэлле пришлось решать судьбу всего своего похода. Вначале ей доложили о приходе сира Ларка — едва ли не единственного из отправившихся в Бьёльн дворян, которому она в тот момент хоть немного доверяла. И всё-таки вышла она к нему с охраной. — Ваше превосходительство, — Ларк поклонился, — не хотелось тревожить вас, но сдерживать это уже невозможно… Наши воины вот-вот поднимут бунт, им надоело сидеть без дела, а редкие вылазки их уже не устраивают. К тому же провизия заканчивается, распределяют её не совсем справедливо. Вы к людям не выходите, и многие самоуправствуют… — А вы? — перебила сира Ларка Габриэлла, взглянув на него с вызовом. — Вы тоже самоуправствуете и недодаёте своим людям провизии? — Я… Я стараюсь соблюдать приличия, — уклончиво ответил Ларк. — Нам нужно что-то делать, ваше превосходительство. Не можем же мы вечно здесь… — Он откашлялся. — Торчать. Габриэлла закатила глаза. — Их наверняка кто-то подстрекает, — встрепенулась она. — Вы знаете, кто? Лассен наверняка! Или это Кархаусен послал своих лазутчиков, чтобы переманить на свою сторону ещё больше предателей. — Нет, ваше превосходительство, — вздохнул Ларк. — Поверьте, что это совершенно искреннее желание. Габриэлла в неверии покачала головой. Впрочем, страдания её людей она могла понять. Скорее всего, их не одолевало отчаяние от разрушенных надежд и поруганных планов, но скука, недоедание и недавняя жара уж точно сил не придавали. Слава богам, что жара недавно закончилась: да, шингстенцы привычны к подобному пеклу и духоте, но всё же в военном походе оно как-то несподручно. Правда, тут же ударили грозы, что прогнали жару и вернули прохладу и свежие ветры, однако сидеть в лагере под дождём, рискуя быть убитым молнией, тоже нравилось далеко не всем. Габриэлла и сама понимала, что вечно это продолжаться не может. День этот, как и все за последнюю седмицу, выдался довольно промозглый, а она вышла из палатки быстро, не успев накинуть стёганку поверх рубашки и ограничившись одной шерстяной жилеткой. Поэтому при очередном порыве ветра, колючего и влажного, Габриэлла окончательно продрогла и невольно поёжилась, продолжая при этом взирать на Ларка с вызовом и некоторой долей презрения, словно это он был виноват в ненастной погоде. — И что вы предлагаете, сир Юлиус? — прямо спросила Габриэлла, чуть попятившись к своей палатке. — Что вы можете посоветовать? Ларк в этом походе, по сути, замещал герцога Новака, а потому отвечал перед ней прямо, как будто от лица своего сюзерена. Поэтому она и спрашивала его, ожидая хоть какого-то ответа. — Ваше превосходительство! — послышался откуда-то справа радостно-звонкий юношеский голос. Габриэлла закатила глаза — она узнала Гэвина Мэлтона. Он не появлялся в лагере уже несколько дней, и до неё доходили слухи, что он вернулся в своё родовое гнездо… С одной стороны, Габриэлле хотелось вздёрнуть его за дезертирство. С другой, Гэвина можно было понять: его мать сходит с ума, на его плечах оказался довольно большой феод, а ему всего-то восемнадцать… Да и Габриэлла слишком долго не показывалась на глаза своим людям, чтобы осуждать его за самовольную отлучку. Гэвину, пожалуй, просто не у кого было попросить разрешения. — Мелкий поганец, где ты был? — накинулась на него Габриэлла, напрочь забыв о Ларке. Гэвин замер в пяти шагах от неё, и широкая, довольная улыбка мигом сошла с его лица. В глазах вспыхнуло разочарование, а ладони как будто невольно сжались в кулаки. — Вы сами, помнится, поручили мне разыскать детей Кархаусена, — обиженно буркнул он. Ну право слово, как ребёнок, и не скажешь, что уже совершеннолетний и посвящённый в рыцари! — Всё это время мои люди искали их, и… Мне пришлось съездить самому, чтобы убедиться… — Он замялся, явно боясь признаваться в этой самовольной поездке. — В общем, мы их нашли. Кархаусен спрятал их на каком-то островке в своих владениях, в семье рыбаков. Но от крестьянских детей их, конечно, отличить было легко. — И что с ними? — подняла бровь Габриэлла, с наигранным интересом разглядывая, как он дёргает тугую шнуровку своего тёмно-синего походного дублета. Неужели дева Ариста наконец-то послала ему удачу? — Мы окружили тот остров, можно сказать, они в плену, — пожал плечами Гэвин и пнул носком ботинка небольшой желтоватый камешек. — Я как раз собирался спросить, что с ними делать… — А я разве не говорила, что мы должны с ними сделать? Габриэлла сделала шаг вперёд, и Гэвин, резко подняв взгляд, нервно сглотнул. Он наверняка прекрасно помнил приказ, но не стал его выполнять. И в который раз за сегодня нарушил вассальную клятву. Вдруг мальчишка положил ладонь на рукоять меча и вскинул голову. — Я не стану убивать их, ваше превосходительство. К тому же их можно использовать как наживку: дать понять Кархаусену, что они у нас, чтобы он прискакал сюда и… — Ты их убьёшь, — процедила Габриэлла, подойдя к Гэвину вплотную. — Ты выполнишь мой приказ, или я повешу тебя за неоднократное неповиновение. — Они же не виноваты… — заскулил Мэлтон, и тогда Габриэлла рявкнула: — Да мне плевать, виноваты или нет! Прикончи их, чтобы этот предатель понял цену своей перебежки! Уже поздно его в чём-то убеждать: неужели ты не видишь, что мы в тупике? — Она окинула взглядом свою палатку, озерцо неподалёку и обширную низину, где расположился их лагерь. — Мы в западне, и нам только и остаётся, что дать последний бой. Вспомни, в конце концов, первоначальный план! Мы должны нанести врагу наибольший ущерб. И убийство выродков предателя тоже считается, — закончила она уже тише, вкрадчивее, ибо поняла, что до Гэвина наконец-то дошло. — Поэтому ты сейчас же дашь приказ своим людям прикончить маленьких крысёнышей. А сам останешься при мне и не будешь отходить от меня ни на шаг без моего позволения! — Слушаюсь, ваше превосходительство, — коротко отозвался Гэвин, наклонив голову. Пытаясь отдышаться после долгой речи, она обернулась и обнаружила позади себя ошалевшего Ларка. — Вы хотели моего совета… — напомнил он робко, и Габриэлла попыталась изобразить заинтересованность. — Тут ещё стоило бы сказать о недавнем донесении разведки… Судя по всему, из Штольца выдвинулась армия и идёт к югу… к нам. Возможно, намереваются дать бой. — Да почему возможно, если точно, — закатил глаза Гэвин. — Зачем ещё… — Сказали, что Кархаусен тоже отправился в поход как один из военачальников, — продолжал Ларк, взглянув почему-то на мальчишку Мэлтона, словно отчитывался ему. — Вообще он им особой погоды не сделает, а так их численность — около трёх тысяч, может… — Если этот западный герцог, как его там… Рэйкер? Если он пришлёт свои войска, то их будет едва ли не в два раза больше, чем нас. — Да не будет, — покачал головой Ларк — на его лице можно было заметить снисходительную усмешку, мол, что этот юнец понимает… — Как будто в Шингстене не осталось боеспособных людей, которые смогут прийти к нам на помощь. Штейнберг вывел свои войска из Штольца недавно, так что время ещё есть, подкрепление прилетит быстро. Габриэлла слушала их вполуха. Они были правы, каждый по-своему, но думала она вовсе не о тактике грядущей битвы и не об опасности численного превосходства со стороны врага. Она наконец-то ощутила прилив сил. Она наконец-то знала, что делать. Она наконец-то осознала, что положение не столь безвыходное, как ей думалось. Да, изначально давать открытый бой Габриэлла не планировала. Но это же будет идеальным завершением её игры! Пусть она прошлась с набегами лишь по югу Бьёльна, удары были всё-таки довольно ощутимыми. Ей даже удалось убить одного из бьёльнских дворян, хотя сперва она рассчитывала лишь на ничтожных крестьян да монахов. Теперь же у Габриэллы есть шанс уничтожить в битве Штейнберга, нолдийскую шлюху и предателя Кархаусена… Пусть даже этот бой окажется тактическим поражением, стратегически — это большая удача. Особенно если ей удастся убить ту же Кристину. Уже напрочь забыв о споре Ларка и Мэлтона, она заглянула в палатку и жестом позвала Иржи. Взяла его за руку и сделала шаг вперёд. Потом ещё и ещё… Шаг за шагом она приближалась к ожидавшим её людям, рыцарям и солдатам. Столько дней они её не видели, столько дней терпели то жару, то грозу, то скуку, то тревогу от возможного возмездия со стороны бьёльнцев… Ларк сказал, что им и провизии не хватает… Нужно будет сегодня же обеспечить своим людям лучший ужин. Габриэлла спустилась по некрутому холмику в низину, где располагалась большая часть шингстенских палаток. Из-за того, что изначально планировалось прятать отряды по лесам и стараться не попадаться на глаза бьёльнцам, здесь не было цветных шатров с флагами дворянских домов Шингстена. Все палатки были серых, тёмно-зелёных, коричневых цветов, виднелись и серо-желтоватые, покрашенные в цвет гористой местности юга Бьёльна. Оттого сейчас не было понятно, в какой палатке живёт знатный дворянин и рыцарь, а в какой — простой солдат. Кажется, Ларк был прав — люди планировали бунт. Мало кто сидел у костров или оставался в палатках, готовил оружие или тренировался с товарищами. Поэтому её приближение заметили сразу. Жаль, что Габриэлла не успела хотя бы кольчугу и плащ для вида накинуть, но она не думала, что будет сегодня показываться на глаза кому-то, кроме Ларка и мальчишки Мэлтона… Она остановилась в десятке метров от первого ряда воинов, держа за руку ничего не понимающего Иржи. Наверное, всё-таки зря Габриэлла привела сюда мальчика: если на неё накинется разъярённая толпа воинов, чтобы разорвать её на части, он тоже пострадает… Однако эта пресловутая толпа, увидев её, замерла, застыла, словно взволнованное море, вмиг покрывшееся льдом. И через мгновение на Габриэллу обрушилась волна разнообразных голосов: — Герцогиня, матушка, а мы тебя заждались! — Давненько мы тебя не видели… — Тут некоторые даже решили, что ты обратно в Шингстен вернулась! — Да, бросила нас на произвол судьбы, без приказов, без планов, без провизии… — На веки вечные нам тут что ли оставаться? В чужую землю от холода и голода ложиться? — Ваше превосходительство, у нас тут даже не все понимают, ради чего сюда пришли… Габриэлла в ожидании молчала, и постепенно шквал вопросов, слов, эмоций и призывов сошёл на нет. Ей жаловались на командующих, ей сетовали на бессмысленность их нахождения здесь, просили то отпустить всех домой, то повести в бой или хотя бы набег… Она осматривала своих людей, заглядывала им в глаза, читала их лица, пропускала через себя их чувства… И поняла: они чувствовали то же самое, что и она сама. Нужно было им ответить, и Габриэлла откашлялась. — Вы хотели меня видеть, — в голосе звучал не вопрос, но утверждение, — и я здесь. Я знаю, что вам надоело ждать, терпеть то жару, то грозы и страдать от неизвестности… И я хочу сказать, что ожидание окончено! Мы пришли в Бьёльн, чтобы отомстить за нашу леди и за нас самих, за бесконечные унижения и притеснения… Наша месть почти свершилась, — покачала головой Габриэлла, внимательно следя за взглядами своих слушателей. — Остался лишь последний удар. И мы вот-вот нанесём его. Она замолчала, дабы перевести дыхание, а в рядах её людей начал подниматься несколько недоуменный, но всё же вполне бодрый, наполненный радостью и облегчением гул. И Габриэлла вполне разделяла эти чувства. Ощутила, как Иржи сильнее сжал её руку, и кратко кивнула ему с улыбкой. — Ваш истинный лорд готов вести вас в бой, — продолжила она, набрав в грудь воздуха. — Враг уже выдвинулся в поход против нас и думает, что застанет нас врасплох… — Она громко усмехнулась. — Предательство Кархаусена не изменило ничего. Неудачи бывают у всех, и мы тоже потерпели пару небольших поражений… Но мы приняли их с достоинством и готовы взять реванш. Ведь так? Габриэлла и не ожидала, что кто-то отреагирует на её слова, она думала, что будет тишина, презрение, оскорбления… Оттого радостный вой, раздавшийся изо всех краёв лагеря, поначалу вверг её в недоумение. Как легко, однако, завоевать доверие людей… Всего-то стоит им сказать, что они вот-вот получат то, чего хотят, и будешь осыпана овациями. Иржи, как ни странно, не испугался — уже привык, да и Габриэлла с мужем хорошо подготовили его к этой роли символического, но всё-таки лидера. Готовые к бою, вскидывающие вверх оружие, стяги и кулаки, шингстенцы приветствовали её и её сына, пусть и представленного им как некто другой… Видел бы её Виктор! Видели бы её родители, свёкор, леди Элис… Да даже Вальтер наверняка этого бы не ожидал! Ведь это он изначально был главнокомандующим их похода, но сейчас Габриэлла осознала, что она и одна на многое способна. Способна повести войско, поднять его на битву, воодушевить… И привести к победе тоже способна. *** Иногда Кристина позволяла себе будто бы вернуться в юношеские годы, стать более мечтательной и наивной… Если бы не множество «но», этот поход мог бы стать идеальным воплощением одной из её давних грёз: она идёт против врага вместе с мужем, рука об руку, плечом к плечу… По сути, так оно и вышло: у них с Генрихом был общий шатёр, во главе войска они всегда ехали вместе, вот только никакой романтики в этом, естественно, не наблюдалось. Когда Кристина мечтала о том, как она с мужем возглавит военный поход, ей было лет пятнадцать или даже меньше. Она ещё не познала истинных ужасов войны, не видела жутких смертей, не побывала в кровавом водовороте битв… Правда, первый её поход — тот самый, семилетней давности, когда Генрих освободил для неё Нолд от Карперов — отчасти исполнил её мечту, вот только с Генрихом они тогда не были женаты. А теперь… Не так давно Кристина стала рыцарем — первой женщиной с таким титулом, — и ей сделали несколько комплектов доспехов, в том числе и парадные, которые пришлось тащить с собой. Начищенная до блеска сталь, украшенная узорами на кирасе и маленькими камнями на горжете, глаз вовсе не радовала: Кристина привыкла к лёгкому и простому доспеху, ей больше нравились кольчуга и бригантина… А царапины, вмятины и следы от ударов на латах ей казались куда более значимым украшением, чем бессмысленные блестяшки. И ведь она теперь как рыцарь должна идти в бой на таком же закованном в сталь коне, что тоже ей совершенно не нравилось: Кристину никогда не учили сражаться конной, ведь отец, в своё время решивший нанять для неё учителей фехтования, уж точно не рассчитывал, что его дочь станет рыцарем! И что в итоге принёс ей этот титул? Лишь дополнительные трудности вкупе с теми, что и так валились на её плечи год за годом. Генрих постоянно был рядом, но в то же время — как-то далеко. У них был общий шатёр с одной двухместной лежанкой, на всех советах они сидели вместе, их голоса для вассалов и солдат были равнозначны, но… Кристина не знала, как это объяснить, отчего ей было ещё больнее. Она часто хотела плакать, особенно по ночам, страдая то от вызванной волнением бессонницы, то от частых кошмаров, но не могла себе позволить ни слезинки — Генрих ведь спал возле неё и мог услышать, мог спросить, в чём дело, а Кристина не была готова ему отвечать. Кошмары снились ей всё чаще, и теперь от них не помогали даже успокаивающие настойки. Впрочем, не изуродованные трупы, сплошным ковром покрывавшие поле боя, не стаи воронов, истошно грающих над её головой и готовых выклевать её глаза, и не реки крови, льющиеся со всех сторон земли, пугали её больше всего. Такое она видела наяву и уже почти привыкла. Больше пугали Кристину мертвецы, призраки, навещающие её почти каждую ночь. И если стоять на заваленном окровавленными телами и костями поле было не страшно, то наблюдать, как одно из этих тел поднимается и принимает очертания то отца, то Альберты, то — и это было самым жутким — Хельмута… И в своей смерти каждый из них винил Кристину, а она из последних сил сдерживала крик и закрывала лицо руками, чтобы не видеть их осуждающих, полных ненависти и безумия взглядов… Она ведь могла бы спасти Хельмута, если бы не опоздала тогда. Магические силы Кристины росли, и ничто не помешало бы ей научиться исцелять, чтобы избавить его кровь от губительной заразы и поставить его на ноги не хуже самого опытного лекаря. Так что в этих кошмарах, обвиняя Кристину в своей смерти, Хельмут был почти прав. Она жутко скучала по детям и в один из дней похода поняла, что пропустила первые именины Агнессы. Было больно от того, что ей не удастся провести этот день с дочерью, и Кристина поклялась себе, что больше никогда такого не допустит и все последующие именины своих детей проведёт рядом с ними. Лишь общество Марека немного скрашивало её тоску, но он большую часть времени проводил с Кархаусеном. Да и разве мог этот мальчишка-заложник, всё ещё поглядывающий на Кристину исподлобья, заменить ей родных детей? Он лишь навевал ей воспоминания о Джеймсе, и сердце сжималось от мысли, как ему сейчас тяжело без родителей. Да и маленькая Агнесса, которую Кристина раньше старалась надолго не оставлять в одиночестве, тоже наверняка переносила разлуку с матерью довольно тяжело. Но не брать же их в поход? Кристина бы и Марека оставила дома, если бы не нужно было показывать шингстенцам, что их обманули, а их истинный лорд выступает на стороне тех, кого они считают врагами. Кархаусен и правда не отходил от Марека ни на шаг, и Кристину это настораживало: она всё ещё не могла полностью довериться шингстенскому перебежчику и боялась, что он настроит мальчика против неё и Генриха. Однако пока наблюдалось обратное, да и Кархаусен, судя по всему, общался с Мареком на иные темы. Он часто молился в отдалении от лагеря, садясь на колени и складывая руки перед лицом — мальчик пока не повторял за ним, но смотрел внимательно и прислушивался. Что ж, если Кархаусену удастся склонить Марека к вере в Единого Бога… Тогда, пожалуй, он окончательно сможет убедить Кристину в своей преданности. Иногда её тоже тянуло помолиться, но она не знала, с какими словами обратиться к Богу, что сказать ему и о чём попросить… Слишком уж много просьб у неё было, а наглеть не хотелось. Но ещё больше у Кристины накопилось вопросов и даже упрёков, которые как-то озвучивать она тем более не собиралась — в конце концов, если Бог правда всемогущ и способен слышать мысли своих детей, её мнение о себе он давно узнал. Когда они отошли от Штольца на сотню километров к югу, Кристина поняла, что в такие южные края судьба её ещё не забрасывала. Она часто бывала в Штольце, но никогда не выбиралась южнее. Радовало, что особой жары и духоты здесь не было — пожалуй, стоило благодарить за это недавние грозы. Однако и проклинать их тоже доводилось: во-первых, некоторые части дороги оказались размыты, пройти по ним обозом было невозможно, и приходилось искать обходные пути через лес; во-вторых, порою там, где было сухо, дорога оказывалась завалена камнями, что отколола гроза от ближайших гор. Ни Генрих, ни кто-то ещё не рассчитывал быстро добраться до южных рубежей Бьёльна, прекрасно зная об особенностях местности, но всё же было ясно: поход затягивается. К тому же разведка доносила свежие сведения всё реже — опять же, то ли из-за трудностей с дорогами, то ли из-за того, что у шингстенцев правда ничего особенного не происходило. Известно было, что они, судя по всему, тоже готовились к большой битве, что набегов больше не случалось и, кажется, не предвиделось… В пути им частенько доводилось встречать вражеских разведчиков и диверсантов, особенно в последние дни похода, уже на подступах к рубежам. Однако все попытки противника хоть как-то помешать бьёльнцам и нолдийцам были обречены на провал. Стоило отдать шингстенцам должное: диверсанты у них были ловкие, малозаметные и неглупые. Правда, парочку всё-таки поймать удалось, но на допросе они упорно молчали. Вообще Кристина была за то, чтобы убить их сразу: как можно предлагать сотрудничество диверсантам и шпионам, посланным сюда, чтобы лишь вредить и мешать? Она напомнила про своё требование не брать пленных, но Генрих настоял на допросе, который, впрочем, плодов не принёс. Плавно допрос перешёл в пытку, и Кристина решила вмешаться, когда один из диверсантов уже был в таком состоянии, что не смог бы сказать ни слова. Его утащили на казнь и приступили ко второму. Кристина вошла в тёмный тесный шатёр, освещённый лишь парой масляных ламп, стоящих на низких скамейках. Она и доселе слышала доносящиеся оттуда крики, а сейчас явственно ощутила запах крови, и её едва не стошнило. Однако она взяла себя в руки, напомнив себе, зачем пришла. Генрих не хотел пускать её — но она всё-таки смогла прорваться и убедила оставить её один на один с диверсантом. Кристина знала, что он ей ничего не скажет. Да и что он может знать такого, чего ещё не выяснила их разведка? Генрих, видимо, рассчитывал узнать что-то ещё, но Кристина не чувствовала необходимости в каких-то иных данных, кроме тех, что у них уже были. Она зашла за другим. Генрих, поддавшись уговорам пустить её на допрос, просил её быть осторожнее. Кристина хмыкнула. Лучше бы он сказал это вражескому диверсанту. Да и что мог бы ей сделать этот явно сломленный человек, уже получивший не один десяток ударов как награду за молчание? Кристина сосредоточилась. Не сказав ни слова, закрыла глаза, приподняла руки — до уровня груди, ближе к сердцу… Вспомнила, как ловила молнию в один из дождливых вечеров, когда состоялся её искренний разговор с Мареком. Мальчик боялся грозы, и это была единственная его слабость, в которой он решился признаться Кристине. Она сомневалась, что пленённый диверсант тоже пугался грома и молний, однако всё равно резко разжала кулаки — и между напряжёнными ладонями засиял искрящийся разряд. Сперва она хотела сказать что-то пленнику, что-нибудь издевательское, вроде: «Сейчас будет щекотно», но решила, что острые фразочки стоит поберечь для герцогини Габриэллы. …Кристина вышла из шатра довольно скоро. Отряхнула руки, повела плечами, стряхивая с тела вызванное магией напряжение. Немного болела и кружилась голова, глазам было горячо и сухо, сердце бешено билось о рёбра… И всё-таки она чувствовала себя хорошо. Это даже пугало её саму. — Я же говорила, что он ничего не скажет, — холодно сообщила она несколько ошеломлённому Генриху. — Он умер.