Ангелы без муз не летают

— Научная мысль об устройстве природных явлений призвана служить искусству, как залог долговечности и крепости созидаемого творцами во славу Бога и человечества... — начал докторант фон Гольцвальд с мягкой хрипотцой в напряжённой тишине переполненного академического зала, постепенно придавая голосу твердость и звонкие ноты. То, к чему Людвиг стремился почти два года, всё же, свершилось, в первый день весны свежего десятилетия. Латинский текст диссертации, рождённый в беспорядочной берлинской жизни, переживший ограбления шарлоттенбургской квартиры и заброшенный при ранении, возлежит, напечатанный, на пюпитре, приветливо освещенный солнцем из высоких арочных окон. А сам он, в длинной чёрной мантии с белоснежным жабо, и в строгом парике с косицей, целый час накануне прошагавший по этому залу в пустоте, чтобы свыкнуться, произносит фразы доклада — и, конечно же, вопреки многократному переписыванию, произносит опять своими словами. "Заметно ли, что я сделал сейчас паузу и перехватил воздух?" — подумал сосредоточенный докладчик, покосившись на невозмутимых профессоров во главе с деканом, сидящих полукругом за длинным дубовым столом, и за ними, на лавках, сопереживающие лица приглашённых друзей-магистров. "Точно заметили, эх... Ведь убеждали меня по очереди не волноваться и глубоко дышать". И вздохнув ещё раз, Людвиг приступил к изложению прилегающей к философской науке теории об упругости вещества, что принесли пользу для разумного строительства храмов и жилых строений. Копии архитектурных чертежей берлинского храма сменялись эскизами реставрации из Шарлоттенбурга с рассказом о литературно-историческом подходе к восстановлению старинных образцов искусства. Затем последовал перекрестный диспут, под конец перешедший в оживлённый спор между оппонентом из Геттингена, самим докторантом и наставником по философским учениям, усиленно создававшим вид, будто является оппонентом также. И вот, наконец, академическая комиссия удалилась обсуждать достоинства и недостатки кандидата в прилегающую комнату, вернувшись с желанным провозглашением. Парой дней позже в университетской кирхе состоялась торжественная промоция о вступлении в степень. После совместного исполнения хорала Баха о твердыне Бога новопринятый доктор фон Гольцвальд принёс обещание служить науке честно, не злоупотребляя званием. Под овации и жизнеутверждающую мелодичную увертюру Георга Телемана, ему вручили диплом на пергаменте, золотой перстень и сочинения Аристотеля. Официальный обед, как знак благодарности факультету, по случаю чествования самого молодого доктора в истории Кильского университета, перетёк в развесёлый ужин с бывшими соучениками, который повторился назавтра. Пиршества утомили даже виновника торжества, обожающего застолья. Когда о здравии и успехе "звезды философского факультета" был выпит последний кубок, Людвигу предоставили вдоволь наслаждаться заслуженным отдыхом. Для новоиспёченной звезды пожелания попахивали не то пенсией, не то недавним простоем из-за ранения — тогда навестившие тоже, уходя, наставляли отдыхать. Но что собой представляет раздольный, заслуженный отдых, если ты не стар, не ранен, а просто высоко залетел и некуда себя подгонять? Непонятно. Излить на кого-нибудь страсть и нежность, накопленные за несколько месяцев болезни и последующей предзащитной суеты — вот, то единственное, с чего Людвиг решил начать, а уж потом раздумывать, что делать дальше.

***

Пробуждение наутро оказалось неожиданным. Сквозь сон чётко прозвучал сердитый голос папаши, долгой, возмущенной тирадой требующего возврата денег за негодящие Spanische Fliege. "Где я, почему?" Охватившая подсознание паника судорогой стиснула тело и прервала очередной ровный вдох. Следом за отчаянной попыткой пошевелить спиной, Людвиг разомкнул веки и вдохнул уже размеренно, для самоуспокоения, обнаружив себя вовсе не прикованным к ложу в ненавистной домашней комнате, а за малознакомым пологом, украшенным атласными лентами и засушенными душистыми цветками. Обладательница льняных кудряшек, приятного личика и тотчас распахнувшихся зелёных глаз, полуголландка по имени Гритье, накануне отлюбленная до обоюдного измождения, уютно свернулась калачиком под левым боком, в течение ночи уступив его нахально развалившейся туше большую часть постели. "Ах, да, конечно... в греховном доме, но что за чертовщина, какие мушки?" — он отодвинулся, принял сидячее положение и вопросительно воззрился на хозяйку алькова. Безнадёжно точно опознаваемый голос продолжал вздорно греметь наяву через плотную занавесь полога и дверь. Девушка приподнялась на локте, прислушалась к источнику беспокойства, и скорчила досадующую гримаску, сокрушённо защебетав: — Ну вот, так сладко спалось, и как назло... Понимаете, ходит сюда один убогий, мужскую силу в преклонные годы вернуть пытается... Уж девочкам столько всякого обещал! Говорил, что благородный фрайгер, которого сыновья лишили всех надежд на счастливую старость. Только мы думаем, что подлец он, а не фрайгер... Помрачневшее и густо краснеющее лицо молодого человека её немного озадачило. Что бы ни было тому причиной, а позволить этому скандалисту вызвать недовольство у приличных посетителей ну никак нельзя! — Ах, Мэтти, вы так умильно смутились — будто невинный мальчик... Однако, вашим щёчкам невероятно идёт пышный румянец! Тактично умалчивая про малоприязненную угрюмость, Гритье заправила за уши его растрёпанные пряди и соединила с распущенной до плеч копной, касаясь пальцами скул. — Я уж давно не мальчик... слава богу! — приглушённо произнёс Людвиг, заодно возблагодарив давнее решение посещать кильских дам под своим вторым именем, с фамилией саксонского оккупанта. И широко, со счастливым облегчением улыбнулся, в придачу к румянцу наградив обольстительницу сразу двумя ямочками. — Ну, это я уже успела понять... — та многозначительно хихикнула, скользя ладонями вниз по его торсу, протяжно разминая, и добравшись до бёдер, потеребила подол сорочки. — Так вам угодно подниматься, или, может... Скандал явно затягивался, туда подсоединился грудной альт мадам и бас какого-то уходящего мужчины. Нехитрых сборов с мытьём и одеванием могло и не хватить, чтобы избежать позорной встречи где-то на выходе, и Людвиг шепнул на ушко под светлый локон, бережно сминая изящное создание в объятиях и опускаясь обратно на подушки. — Или, может... Больше суток они провели с Гритье — совершенно исключительный срок для единоразовых любовников, которым совсем ни к чему привязанность. До самого вечера "Маттиас Тотлебен" развлекал прильнувшую кошечкой жрицу сюжетами французских спектаклей, каламбурами и анекдотами от берлинской богемы, прерываясь иногда на щадящий после трёхдневного пира перекус и взаимные чувственные ласки. И если не отдавать себе отчёт, что этот прекрасный день, как и женское внимание, самолично продлевались за оговоренную сумму, то можно было запросто узреть, не то подарок судьбы, не то искушающе-предупреждающий знак. Что бы ни было, а купленного досуга с лихвой хватило, чтобы загладить утренний кошмар от зловещего папашиного голоса. Осталась лишь досада от тесноты Киля, которая стала ощущаться ещё заметней. На пути к съемной квартире, пролегающему по узким, тоскливым улицам, назойливо продуваемым промозглым моросящим ветром, Людвигу в тысячный раз после осени представилась просторная магистраль под синим небом с шелестящими липами, а в голове прожужжал призыв бежать отсюда, если не на угнетенные войной берега Шпрее, то ещё куда-нибудь, где можно свободно жить, дышать, созидать и ласкать женщин. "Дело не в тесноте и не в чувствительных лёгких. Мне просто не мил город своего детства — вот и всё." Стоило же молодому человеку погрузиться в непринужденное уединение своей спальни, как первое же утро оживило раздумья о сроке отдыха и, как следствие, видах на будущее. И тут порыв к путешествию в ведомые и неведомые края, вступил в борьбу с громкими перспективами, обещанными в родных краях. Ведь, в самом деле, карьера учёного просветителя в родной Альма матер, выражаясь на архитектурном языке, считается готовым к жилью проектом. Именно так: получив со степенью доктора venia legendi — право читать лекции в качестве приват-доцента, через несколько лет можно претендовать на должность профессора, сперва экстраординарного, а там, глядишь, к тридцати годам кафедру предоставят... И если честно припомнить обсуждение среди пира, в какой славной должности с его талантами прочили закончить свой век, в мозгу тогда разыгрался такой кураж, будто выпил не два бокала, а много больше. Тщеславие? Ну да, оно самое. Родной университет ласково манил его потешить, лениво почить на лаврах и... навеки вечные засесть в нелюбимом Киле, с небольшим перерывом на застройку дарованного участка. — Ну нет, если по накатанной дороге пойдёшь, то непременно завязнешь! А что, если тебя здесь просто снисходительно поддерживают из-за детской трагедии, а не оценивают по заслугам? — возражал зарвавшемуся карьеристу внутренний наставник, вечный борец с ленью. Этот же борец заставил отбросить уютно греющее одеяло в ноги. — К тому же, зодчество истинное твоё призвание, так было и есть! А там никак нельзя расслабляться среди северо германского фахвёрка — нужно знакомиться с творениями иностранных мастеров! Разве не этого ты всегда хотел? И никакой семейной истории и снисхождения! В поддержку тщеславию выступила сентиментальность. — Да, но здесь не только однофамильцы постылые, а ещё друзья, лучше которых не будет и не надо! И отчего бы не посвятить себя благодарному наставлению следующих поколений в родных академических стенах, принесших столько всего хорошего? Тем более, если думаешь, что к тебе чересчур добры? С наслаждением вдохнув свежий запах запекаемой свинины и тушения капусты, Людвиг осознал, что вместо принятого решения ещё больше запутался. — Ладно, что из моих сомнений следует? Нельзя же без конца валяться в спальне, раздумывать, чем заняться и ничего не предпринимать... — Следует то, что всё определится со временем. А пока новый гардероб весь перестиран. Посижу в кабинете, повторю по книгам архитектурные формы, придумаю композицию под мрамор, эскизы и чертежи разберу... Молодой доктор заново натянул одеяло до плеч и рассмеялся, провозгласив занавеси полога, одновременно с трелью дверного колокольчика: — Ха-ха! Звезда философского факультета имеет полное право на заслуженный отдых! Михель, видимо, звон не услышал, грохоча кухонной утварью. Раздумывая, кому там с утра понадобился, хозяин дома, всё же, распахнул занавесь, набросил шлафрок и отправился отворять двери. Верзила в военном мундире бог весть какого звания и полка топтался в проёме с бумагой в руках. С сомнением взглянув на появившуюся в дверях фигуру в шлафроке, он сверился с именем в документе и попросил предъявить ему Людвига Маттиаса фон Гольцвальда. Несмотря на необходимость надевать очки для рассматривания дали и мелких надписей на больших чертежах, тексты вблизи Людвиг воспринимал отчётливо, однако нелепое до смешного приглашение к военной присяге с производством в унтер-офицеры, глаза воспринимать отказывались наотрез. "Ну, паразиты, напечатали, словно подлинник, ещё и курьера обрядили... а то и с настоящим военным договорились..." — Первые возникшие мысли занял выбор способных дерзко и театрально пошутить: парочка любителей розыгрышей среди соучеников на примете имелась... — Кто вас подослал, любезный? Флейшман? Эбель? Добродушные вопросы весьма озадачили служивого. Он гордо приосанился и отрапортовал: капитан приказал уведомить о присяге по заранее подготовленным спискам. Все вопросы господин фон Гольцвальд сможет задать в канцелярии. Спешно позавтракав и облачившись в залатанный на правом плече "берлинский" кафтан, хранимый в старых вещах, прикрывая латку плащом, он появился перед секретарём вербовочного учреждения и совершенно потрясённо уставился на приказные документы со своим титулом, именем и фамилией. — Поясните же, какого чёрта... Моё призвание вообще не связано с армией! Но даже мне очевидно, что невозможно стать капралом, если не был солдатом! Признайте честно, вы просто взяли моё имя из газет, лишь бы место в полку занять? — Вы себя ведёте неподобающе для будущего офицера, господин фрайгер. Но если угодно, я освежу вашу память. Говоривший с неприятным иностранным акцентом чиновник равнодушно выкладывал по очереди бумаги о принятии в полк и переводах, потрясающе совпадающих с берлинскими вехами. Оказалось, в день прибытия в прусскую столицу он заочно стал рядовым солдатом пехоты. Завершив свои обязательства по собору Святой Ядвиги, был произведён в ефрейторы, как особо отличившийся. — Забавно, однако, нарисовали. А полковой лекарь не желает убедиться, годен ли я для армии? — Людвиг, посмеиваясь от грустной иронии, вообразил, во что превратятся все эти нелепые заочные звания после неизбежной медицинской проверки. — Вы, я вижу, продолжаете морочить голову... впрочем, вижу, тут мой предшественник дописал, что с вашей особой возможны осложнения. Извольте, вот результат комиссии, которую вы лично прошли 9 октября 1760 года. — 9 октября, значит? 1760 года? Обалдеть! И кто вам передал сей документ — не казаки ли из отряда Тотлебена? А я-то думал, зачем они меня раздевали... — рассматривая заключение, Людвиг поначалу ещё саркастически посмеивался над воображаемой "комиссией", доводя чиновника до крайнего недовольства. Но после прочтения едкие смешки притихли. Текст сообщал о превосходном здоровье, пригодном для несения службы... И был завораживающе прекрасен в своей безукоризненно правильной лаконичности. Проведенный осмотр свидетельствовал, что "Людвиг Маттиас фон Гольцвальд телом и разумом совершенно здоров, к военной службе годен и может быть допущен к принесению присяги". Отмечалось его крепкое телосложение, отсутствие телесных увечий, недостатков зрения, дыхания и слуха. В самом конце скромно упоминалось о способностях командовать подразделением, с пометкой о ясном рассудке, но чрезмерной вспыльчивости — ладно, чего уж там, бывает порой... Сарказм уступил место мечтательной улыбке. Ах, сколько заумных латинских слов обычно тратилось университетскими медиками на описание недугов спины! Болезненные отёки от усталости или застоя, нервные спазмы при сильной встряске, поднятии тяжести и поворотных движениях в грудной области имели свои впечатляющие названия, которые в делах и суете не помнишь, хотя, в виду ограничений, забыть не выйдет. Отдельно прилагалась впечатляющая унылая стопочка, повествующая о наблюдениях за грудными хрипами. А этот прекраснейший, невесть откуда взявшийся, документ, подарок судьбы, хотелось повесить в рамку на стене, рядом с дипломами доктора и магистра — в назидание всем этим занудным отчётам о своём подпорченном теле. — Вот что, господин фрайгер. Вас никто на присягу под конвоем не поведет и служить не заставит. Однако сей запоздалый отказ есть исключительная редкость для дворянина, если, конечно, не случилось нарушения по здоровью... — Я пока не заявлял, что отказываюсь. Мне нужно отойти... подумать. — Отхожее место за поворотом, налево. Ведро после раздумий выливают на двор. — Благодарю. — Людвиг сдержанно кивнул на простоватый армейский юмор и прошёл до поворота и направо, остановившись у окна, снова начав разговор с собою, только теперь уже во взвинченном состоянии, когда противоречивые доводы различных сторон его личности хаотично выскакивали, пререкаясь, как возницы на перекрёстке. — Какая же ерунда... Эта нелепая, поддельная бумажка всё равно не изменит, что в глазах медицины ты навеки вечные инвалид. Об этом можно громко заявить самому, приведя того же Хайнемана и прочих свидетелей — а можно спокойно согласиться при первом же осмотре. — Громко заявить о том, что инвалид? Ещё чего не хватало. А если в подделку просто взять и поверить? И заставить поверить в полку? — Увиливать от лекарей? Ну, допустим. Фон Гольцвальд огляделся вокруг, заметив на подъезде полковые знамёна рядом с флагами Российской империи и Голштинии, мимо которых, заходя, проскочил. — Довольно о медицине. Головой подумай, для чего собирается это голштинское войско: не вечно ж в амуниции красоваться? Решением Готторпского вопроса по истории все уши промыли! И ты самолично готов захватывать Шлезвиг: после октябрьского побоища, где одни имперцы уничтожали жизни и культуру других, серьёзно?! Подвижное облако сменилось, и отражение думающей головы и подставных плеч в дутом окне приступило заметней, при этом, их обладатель виднелся на фоне развевающихся на мартовском ветру полотнищ. — Просто физические законы света!! Нет-нет, я не заложник царских кровей, как герцог Карл Петер, которого царственная тётка малолетним лишила выбора короны и вывезла силой, будто крепостного холопа. Я свободный... да, именно, свободный человек, которому никто не смеет крушить избранное бытие, прикрывая свою ошибку моей честью дворянской! Доктор философии, зодчий — но только не унтер-офицер их задрипанный! — твёрдо произнёс Людвиг искажённой стекольной композиции. "Зачем вы учите русский? Калеке никогда не добраться до тех земель... калеке никогда не добраться до тех земель..." — эхом ненавистного голоса зазвучали крашеные стены и потолок. — Пускай их ошибка, ладно. А я вот возьму и доберусь до тех земель! — запальчиво возразил изнутри некто, похожий на двенадцатилетнего отрока. — Я не калека, да и мало ли отчего перекашивает осанку? Если у них такой беспорядок здесь, то и на месте ни во что не вникают — потерплю, сколько смогу. Отчего бы не познакомиться с растущим на глазах Петербургом, его созидателями, которых иначе вместе не встретишь — давай, дерзни! — Полагаешь, всё так просто? Это — не просто запрещённое по здоровью поприще, а совершенно чуждое, неподвластное! Полк — не скульптурная мастерская, в которой тебе, немощному подмастерью, взрослые, солидные мэтры с человеческим пониманием подносили тяжёлые камни. Ты, конечно, уйдешь — но только с позором, не справившись, показав себя слабаком... А злоупотреблять учёной степенью, чтоб испытывали почтение там, где наука не востребована — нарушение клятвы доктора. — заносчивого отрока осаживало самолюбие. — Господин фон Гольцвальд! — задумавшегося у окна Людвига подёргал за рукав конопатый юноша в испачканной сажей рабочей куртке, кажется, года на три моложе его. — Я могу пояснить, почему вы сюда попали... если угодно. Здесь чиновники меняются, как погода на взморье: сегодня в Киле новобранцами занимаются, а через год уже в Москве, причём в то же самое немецкое войско! А я четвертый год прислуживаю: печь топлю, а так ношу и передаю, что прикажут. Вообщем, много чего вижу и помню. — обстоятельно выложив предисловие, парень прервался. — Поясни же... я вправду не понимаю. — Вообщем, подала документы в полк ваша мать. Заявила, что действует от лица мужа, мол, приболел. Канцелярист ещё усомнился, его из магистрата предупреждали о Генрихе, а тут Людвиг. Но он курляндцем был — решил, что в местном акценте не разобрался, а тут ещё и дама слезу пускает, жаль дитя в суровые условия отпускать... Потом, через год, явился искомый Генрих, успешно прошёл комиссию, даже пофехтовал отменно... Когда увидел в документах вас, пришёл в бешенство, кричал, чтоб готовили носилки с нашатырём. Ему тогда пояснили, что вы можете опротестовать произвол родителей, в его пользу... Он ведь вскоре погиб, да? — Да. И произвол мы обсудить не успели. Благодарю за сведения. — Людвиг сдержанно ответил, хотя внутри нарастала злость. "Вот она, кто, шутница. Ведьма спятившая, ненасытная... Папаша вмешиваться не стал, как всегда. Никакой ошибки. Использованы семейные документы — стало быть, мои". — Но... вы ведь и так опротестуете? Ведь это подло! У вас же рана, я в газетах читал! — выпалил нетерпеливо рассказчик, ничуть не смущаясь. "Калеке никогда не добраться до тех земель? Ну уж нет... Носилок с нашатырём не дождётесь!" — отрок сокрушительно побеждал всех остальных. — Да, всё верно... Это очень подло. — Людвиг похлопал сопереживающего парня по плечу. Тот уж начал кивать, но одобрительный жест немедля пришлось сменить на недоумение. — Скажи-ка мне, приятель... Есть ли у тебя знакомый из отставных, который действенно учить способен? Ну там, строевой шаг, и так далее... — Эм-м... Ну, дядька мой у пруссаков фельдфеблем ушёл по ранению. — оторопело воззрился юноша. Сговорившись о наставнике, в канцелярию взвинченный Людвиг вернулся, чтобы расписаться в готовности явиться к присяге и получить направление на обмундировочный склад. Однако, примерка мундира была отложена на потом. Сейчас нестерпимо хотелось посмотреть в лицо дьяволице, только уже настоящей, а не физические эксперименты с болотными огоньками ставить... Прятаться, удаляться в тень, кажется, не помогло: его настигли бессовестно заочно, грубо вторглись в призвание, жизнь... Руки, держащие поводья, иной раз невольно разворачивали от намеченного отвратительного направления. А негодование внутри клокотало, не позволяя ничего иного, как продолжать следовать к фамильному особняку, чью хозяйку в очередной раз хотелось попросту придушить.

***

Деревянные, с налипшей плесенью, двери отворил унылого вида слуга неопределенных лет в поношенной ливрее, которого девять лет назад не было, и смерил оценивающим взглядом, уставившись именно в шов латки на плече, что виднелся из-под плаща. — Господа не принимают, молодой человек! Вам следует оставить письменное прошение о визите... Нудный, бесстрастный тон мог воду болотной тиной покрыть. Голосом, внешностью и манерами этот носитель ливреи напомнил герра Фукса, лакея в Шарлоттенбурге. Другое дело, что придворный лакей прочно сидел на своём месте, а должность дворецкого этом доме то возникала, то исчезала, в зависимости от гонора и настроения господ: захотят — наймут, захотят — уволят. Углядев за спиной стражника широкую фигуру кухарки Гертруды, посетитель принял снисходительный вид, деловито стряхивая мокрую пыль со снятой шляпы. — Возможно, стоит спросить кого-то поопытней, нуждается ли совершеннолетний Людвиг Маттиас фон Гольцвальд в прошениях? "Интересно, сколько должностей совмещает теперь эта женщина, ставшая ещё внушительней?" — он приветственно качнул головой. Тёплой привязанности как-то к ней не сложилось: подпортила болезная вахта. Ему, неподвижно лежащему господскому сыну, чьи потребности сузились до простейших, приходилось униженно терпеть упрёки за нечистые хлопоты и даром горевшие свечи, что сам не мог затушить. Однако, несмотря на угодничество взрослым хозяевам и вечное бегство от лишних забот, сохранилась благодарность. Ведь в последние месяцы заточения именно Гертруда явила толику человечности. Кусочки сыра из её карманов не исключили истощения от похлёбки, но радость от насыщенного, живого вкуса давала слабую надежду, ровно как и последний леденец от Ники, бесследно растворившийся в чане университетской прачечной. — Молодой господин имеет полное право зайти в дом, Ганс. Немедля пропусти. — Вы совершенно не изменились, Гертруда. Проводите меня к госпоже. Однако, женщина продолжала преграждать Людвигу путь к лестнице, сложив на груди полные руки и беззастенчиво рассматривая от шляпы до сапог. "Вот у кого здесь личная привилегия допускать входящих. Немудрено, всех пересидела и вытерпела хозяев. Может, думает, я пришёл проведать свой карцер под кухней?" — Не стоит вам госпожу посещать, фрайгер Людвиг Маттиас — прозвучало зычно и настойчиво. — Вы лучше отдайте мне плащ, да обождите в кабинете, пока папенька явится... А я подам откушать, чего изволите. Или же комнату подготовить? — учтивый вопрос прозвучал так, словно других возможностей не было. Конечно же, сама Гертруда весьма сомневалась по поводу своих увещеваний. Человек, давно отвергнутый ближайшей роднёй, внезапно вломившийся домой с раздражением, вряд ли имеет цель закусить, и уж точно не нуждается в спальне. — Да нет уж, я изволю от кушанья воздержаться, по традиции... И мне нужна именно Маргарета фон Гольцвальд. — Людвиг пожал плечами и беспрекословно отстранил женщину. В следующий миг та всё же цепко ухватила его сзади за рукав кафтана, вынудив остановиться на второй ступеньке. — Постойте, господин фрайгер! Была к вам в беде сурова, за что каюсь и прошу извинить. Но, поверьте, худого никогда не желала. Видите ли... госпожа — не лучший собеседник, а особенно для вас... — Я больше помню вас по добрым делам, фрау. Ваши сырные гостинцы были настоящим праздником. Но без советов обойдусь. По правде сказать, пятидесятилетняя кухарка не питала нежной преданности к детям, включая двух собственных, которых, овдовев, подбросила родне мужа и подалась на заработки, а появление внуков приняла с прохладцей. Тайком подкармливала хозяйского мальчишку? Да, подкармливала, когда родители перешли границу меж суровостью и смертным грехом, хотя и безопасную для себя меру держала. А кому, спрашивается, его медленную погибель наблюдать, как ни особе, приставленной по уходу? Те, безбожники, закрыли больным, голодным от белого света, и сбежали куда подальше, молиться в дворянскую кирху или в верхние комнаты. Однако, притесавшись на долгие годы к семье фон Гольцвальд и пересидев остальных служанок, Гертруда начала ощущать себя полноценной домоправительницей, подходя к негласному званию со всей ответственностью. И постепенно брала на себя деяния всё более смелые, во имя благоденствия вверенной её заботам дворянской семьи. Уж сколько раз Генриха с его тайнами от гнёта матушки прикрывала, не перечесть: лишь бы малец в расстройстве не натворил чего — и вот же, как чувствовала... Да что там, даже мутные хозяйкины происки за пределы дома не вышли, как ни старался молодой следователь её подловить. И пусть хозяйка благоденствия меньше всех заслуживала — судить её грехи лучше доверить богу. Узнав подробности о происшествии, в котором младший брат погиб, а старший оказался ранен и спасён погибшим, Гертруда обдумала ход, продиктованный давней догадкой: родственны братья только по отцу, и ненависть мачехи к "запасному" протянута, словно мост, по которому пройдёт любое вредительство. Узнай обозленная на весь мир  фрайфрау всю правду, целую колонну нечистой силы на уязвимого раненого направит, а то и самолично сунется навестить. Умалишённой терять уже нечего, а род фон Гольцвальд совсем прервётся. И толку тогда в многолетней домашней службе этой фамилии? Под предлогом ограничения новых волнений, заручившись поддержкой лекаря, женщина строго наказала остальной прислуге скрывать новости до последнего и не допускать к почте. Вот только в преддверие Рождества, дура-камеристка таки вручила подопечной посылку из Гамбурга, в виде миниатюры с Вифлиемскими пастухами и загадочной подписью на обороте:  "Благодарю за нежного лебедя и напрасные хлопоты, Марго. С одной овцы нельзя содрать три шкуры." А следом и газеты показала, уступив требовательным воплям и выдранному клоку волос. Новый приступ истерики произошёл немедля, с очередным привязыванием ремнями и лекарским вмешательством с выпусканием крови. Дёргаясь на постели, словно одержимая дьяволом, госпожа в отчаянии поносила всех подряд, в том числе, разлучницу, что над нею с того света поизмывалась — так догадка стала для Гертруды знанием. Но, слава Богу, что к тому времени раненый хотя бы миновал опасности. И вот дожились... подзащитный хранитель рода, который помнится всего лишь дерзким и смекалистым малолетним, стоит под неохотно указанной комнатой и сжатыми губами, на правах хозяина, требовательно рявкает суровые, отрывочные приказы. — К сожалению, мне стало известно, что фрайфрау среди дня пребывает в своих покоях в неподобающем неглиже. Если она не одета, извольте немедля подготовить к моему посещению. "Держись, капрал, держись... то есть, пока ефрейтор". — подбодрил себя Людвиг. — Да одета она... — пробурчала кухарка и ключом отворила дверь, впуская фрайгера во тьму, подобно той, в которой он в своё время испортил зрение. Описанная Тухелем обстановка безумия стала более управляемой. Комната по-прежнему была полна вещами Генриха, но уже без свечей и при зашторенных портьерах. — Принесите с лестницы канделябр. — Но ваш отец строго запретил в этой комнате ставить больше одного подсвечника, даже под нашим присмотром... — А я строго требую канделябр. Не волнуйтесь, меньше всего мне хотелось бы сгореть в этом месте и этом обществе. При появившемся освещении можно было получше рассмотреть владелицу покоев, в ношеном домашнем платье, сидящую в глубоком кресле. Самозваная мать поседела и слегка обрюзгла, хотя по-прежнему ровно держала спину. На Людвига воззрились исподлобья запавшие глаза, которые стали выглядеть гораздо страшнее. При этом больше не вызывали робости. — Явился... Что тебе надо, отродье мерзкое? — Так ведь давно не виделись... дражайшая матушка, или как там вас называть... Вот, уезжаю служить в Россию... вашим старанием. Кто знает, увидимся ли ещё? Зашёл попрощаться, и получить нежные напутствия... Произнося, он прошёл мимо, обозревая вещи, от прогулочной курточки до игрушек: о некоторых можно было даже припомнить, когда владелец ими пользовался. — Мало было выжить вместо моего сына, ты посмел насладиться материнским горем? — Я наслаждаюсь лишь тем, что не родился вашим сыном, мадам. Он ведь был для вас бесправным младенцем, не могущим убежать дальше, чем за тем воздушным змеем, не так ли? — указывая по воздуху рукой на разложенные вещи, Людвиг чувствовал тяжёлый взгляд. "Словно собака, охраняющая свою кость. Сейчас коснусь вот этих синих штанишек — с лаем накинется." — А я за какие-то полчаса успел заметить, что мой брат возмужал, невзирая на ваш протест. И его душе, согласно последней воле, важнее моё изваяние на месте гибели, в честь Генриха фон Гольцвальд и возлюбленной невесты, а не ваша повинная кладовая... Странное, тёплое пламя полыхнуло на миг в лице и мутной желтизне вокруг зрачков, после чего Маргарета презрительно поджала тонкие губы, вцепившись в подлокотники. С той минуты, как её оттащили от страшного вестника и связали, в пальцах засела нерастраченная ярость на благополучно и равнодушно продолжающий жить без Генри окружающий мир — всех тех, ради которых он тянулся из дому, от материнской ласки. Они всё же выманили мальчика, искусили и одурманили, толкнув её на страшный, роковой замысел, а поэтому не им и судить. Довольно издевательского послания от влиятельного гамбургского подельника, свалившего на неё все непредвиденные помехи: от умелого сопротивления Генри, до внезапного появления живучего братца. Если уж кого и стоило опасаться за пределами почерневшего от горя нутра — то уж точно не бестолковое полицейское следствие, а его, Шульца, мести, за потерю своих умелых ребят, один из которых опасно затерялся в бегах. Домочадцы, вроде бы, и не входили во вражий круг — они просто были ничтожной массой. Самым ничтожным из них, конечно же, являлся муж. Наделённый мелкой домашней властью, Иоахим теперь устанавливал правила её полутюремного содержания, сам же, судя по доносящемуся издалека голосу, стал раздражённей некуда, и постоянно пропадал где-то, в том числе по ночам. Вероятно, собирался найти своей Марго молодую замену — вот только не заметил самовлюблённый балбес, как рано забили увядание его мужские часы: этак, лет с тридцати в супружеских порывах появилась скромность, стыдливо прикрываемая чем попало. Ну-ну, пускай попробует заменить... В периоды действия успокоительных фрайфрау отдавала себя в распоряжение служанок, позволяя держать себя за безвольную куклу, и перекладывала с места на место свидетельства бытия Генриха. Во избежание пожара ей больше не позволяли размещать одежду, и тетради с игрушками рядом с поминальным огнем, вместо этого собрали со всего дома комоды, пуфы и этажерки, где можно было разложить почти всё... и по очереди разговаривать. Вот сегодня утром она сетовала детской деревянной сабле: как же так незаметно её владелец стал фехтовальщиком — поистине роковая ошибка! Просветы ясного рассудка и бодрости лучше было бы называть затмениями. Чаще всего, ярость выливалась на неповинное кресло, за несколько месяцев превратив обивку из зелёного шерстяного штофа в драные лохмотья, из которых, вперемешку с конскими волосами, позорно выглядывал простецкий взморник. Жаль, врагов из внешнего мира как-то не подворачивалось: показавшиеся на пороге бургомистр с каким-то молодчиком, как назло, попали на крайнюю заторможенность после отвара, когда на ноги не могла встать. Только что явившись, и успев произнести неоспоримую тираду, разбивающую сердце в прах, пасынок показал себя существом особого, пока неопознанного сорта, и расцарапать его преотвратнейше красивую, сытую физиономию казалось слишком примитивным ходом. "Почему именно он, ненавистный, чуждый первенец, со своим набившим оскомину романтическим ваянием — единственный, кому не слишком глубоко наплевать? — пронеслось в её мозге, очнувшемся после очередного вливания успокоительных. — Ишь, расхаживает, как и не ломал ничего. Желаю ли я по-прежнему его смерти? Допустим, нет: раз душу моего дитя почтил, пускай себе дальше ваяет. Но уже не сдамся: пускай думает, что да." — А теперь о том, сколько всего посмели вы. У меня три вопроса. — Людвиг нашёл чудом не занятую свободную полосу комода и наконец, остановился, условно прислонившись. — Зачем было притворяться родной, ненавидя? Что я в детстве натворил для смертного приговора? И, наконец, зачем совать клешни в мою жизнь, когда я восемь лет ничем не мешал? — Остальные вопросы, надеюсь, вам зададут на суде... Божьем суде. — добавил он после многозначительной паузы. — Отвечайте! Маргарета поднялась с кресла, произведя громкий скрип. Посетитель едва не стал по детской привычке на носки, хотя нужды в этом не было: над ним больше не возвышались величественной, недоступной башней. Притом, надменный вид сохранился, не взирая на безумие в голове: сложенные на груди руки, презрительный прищур... — Ну, если тебя это развлечёт... Твой родитель меня предал, переметнулся... и да, вообрази, я ненавидела плод предательства. Но твоя мамаша изрядно денег за тебя дала — пришлось потерпеть. Она изрыгнула хриплый смешок. — Что там дальше? Ах, да... десять лет ты меня тихо раздражал... а к отрочеству слишком пытливым стал... прямо, как сейчас. Внезапно подскочив справа, Маргарета, махнув кружевным рукавом, резко выбросила кисть к виску Людвига, словно выбросила невидимый нож, тут же опустив. И с неприкрытым злорадством потешилась защитным инстинктом: его правая рука неуправляемо дёрнулась отвести удар, но дёрнулась вхолостую. "Каким образом эта ведьма угадала, что зажатый спинальный нерв пресекает именно такой поворот, а плечо пока не позволяет принять рывок на себя?" — зубы его сжались одновременно от боли и досады за неловкость. — Ха-ха-ха! И с таким дрянным тельцем ты пойдёшь в армию? Конечно, кривенько я приговор исполнила... Ну девушки-то хоть брезгуют, признай? Она посмаковала последнюю фразу прямо в побледневшее лицо, отмечая про себя совершенно исчезнувшие внешние приметы Иоахима. — Про успех у девушек лучше спросите своего супруга, если тот, конечно, соизволит сюда наведаться. Так что, насчёт армии? Спазм постепенно рассасывается, произносить фразы стало легче, но унизительная беседа с нежданными выходками как-то опустошала. — Насчёт армии... ха-ха-ха! А ничего! Я всего-то подставила удобное имя, чтобы не пустить туда Генриха! Не моя вина, что молодой образованный дворянин не в состоянии защититься от несчастной бумажки! — Можно защититься от чего угодно, кроме безумной родственницы. — Людвиг поднял левой рукой канделябр, задул свечи в сторону мачехи и направился к двери. Маргарета истерично рассмеялась, настигая у выхода. — Верно говоришь, увечный... А я ведь ещё и проклясть могу! Ха-ха-ха! Пойдёшь в армию — паралитиком станешь, "болезной вахтой"! Ха-ха-ха! Услышав последнее, Людвиг повторно вздрогнул и поморщился — но на сей раз, слава святым, сзади нельзя было заметить. Но фраза будто камнем ударила в едва притихший хребет, затем обратилась в лаву, обжигающе заливая мозг. Он с сожалением вспомнил о предостережении благоразумной Гертруды, и тут же начал сопротивляться проникновению испуга. "Проклятие — это просто ересь, да ещё из уст сумасшедшей. Да, иногда её хочется назвать ведьмой, но только в виде ругательства! Этому нельзя придавать значение, нет!" — Лучше б лестницу починил, чем высиживать! — стремительно продвигаясь к выходу и схватив с вешалки шляпу, он удостоил дворецкого замечания, махнув на покосившиеся перила. Тот в меланхолии сидел на табурете в прихожей и не успел отворить двери. "Вот уж не стоило равнять с Фуксом: тот, по крайней мере, исполнял свою работу безукоризненно." — Ишь, как испугался, дурачок... А ведь матушка просто убеждала поберечь здоровье. — вслух посмеявшись над победно завершённой беседой, Маргарета перекладывала вещи в "кладовой" — уже в сотый раз, но впервые с начала траура — с приподнятым настроением.

***

Фельдфебль Тиссен, найденный всезнающим печником, тренировал новобранца тайно, для чего была избрана пустынная просёлочная дорога на окраине. В короткой совместной дороге сорокалетний прихрамывающий отставник добродушно недоумевал, куда несёт расхлябанного, упитанного юношу, коему место в кабинетах и мастерских. Увидев безнадёжную неуклюжесть в марше, по привычке вдохнул, чтобы зычно гаркнуть, но прикусил язык. — Совсем плохо, да? — обескуражил ученик, остановившись на месте и поправив очки, не снятые после езды верхом. — Я прошу вас сообщать о моих ошибках, как полагается в таких случаях. — Как полагается? — моргнул Тиссен и вдруг послушно заорал оглушительным, благим матом, спугнув с ветки ворон. — Куда пузо вывалил, грудь колесом! Ты червяк или офицер?! Да не шаркай, как дед! — и тут же выдохнул, развел руками. — Ну, а теперь по-человечьи. Допустим, хороший аппетит для воина не порок, и даже нечёткий шаг в общем строю иногда прикроется. Зато плохую осанку видно везде и всем. А ещё в подчинение солдат вверят — им пример извольте подать. Очень нужно, чтоб спина держалась струной и могучая грудь вперёд выпирала. Вы бы, гм-м... подобрались как-то... — У меня искривлён хребет и вогнута грудная область — как это подобрать? — В облегающем мундире оно, простите, будет заметно.  — честно ответил наставник и протянул шерстяной шарф. — А ну-ка, подсуньте вместо колеса. — Я вам, что, девица — запихивать себе тряпки в бюст? И так на плечах подкладки ношу. — пробурчал Людвиг, обматываясь. — Нет, не девица, а мужественный воин. Потому, вместо мягкой шерсти тут быть подошве. Фельдфебль придирчиво осмотрел его комичный, недовольный вид. — Ну вот, уже лучше. Вам нужна правдоподобная маскировка под парня с выправкой и крепкими мышцами. А если не согласны — сразу возвращайтесь в свои учёные кабинеты... Даже искушенный в разнообразных жертвах ради красоты портной удивился замыслу. После снятия мерок ему предстояло сотворить не просто корсет для осанки, а новый торс. Основная его часть в виде нескольких слоёв льна, укреплённых тростником и кожаными пластинками, поддерживала позвоночник и грудную клетку. Добавить на изделие плечевые и грудные накладки из толстой воловьей кожи, прошитой льняной нитью, пришлось поручить сапожнику, заодно простелившему сапоги и штиблеты лишними дюймами для увеличения роста. Оценивай Тиссен результат швейно-инженерного мастерства, в сочетании с броской полковой амуницией, женским взглядом, то мог бы простить новобранцу многие оплошности. Густо-синий с длинными фалдами мундир с красными обшлагами, плотно сидящий на слегка дородной, но статной фигуре, играл своим цветом с лицом, насыщая оттенок глаз и придавая свежести коже, хоть бы даже в тусклом седовласом парике. "Чего тут скажешь: ладный молодец — до первой гаувахты, а их предстоит немало." — скептически отметил про себя фельдфебль, удовлетворённый лишь пристойной посадкой и улучшением строевого шага. В остальном же, ему по-прежнему приходилось покряхтывать, или же орать, "как полагается". При стрельбе отдача едва не валила наземь, а меткость подводила даже в очках. На вопрос, куда денется близорукость на экзирцициях, горе-стрелок отмахнулся. Попробовали также взяться за фехтование, отдельно указанное в деле "отменным". Но теперь уже отмахнулся наставник, наблюдая, как ученик тяжело пыхтит, морщится и на простейших выпадах теряет равновесие. — Вы, юноша, авантюрист, каких ещё поискать. Надеюсь, хоть умеете из своих безумных затей выкручиваться...

***

Внезапно полученное и принятое приглашение Санкт-Петербургской Академии наук в целом никого не смутило, хоть бы и не показанное воочию. В самом деле, отчего бы молодому зодчему и учёному, владеющим русским языком, не посетить стремительно растущую столицу России, где голштинский правитель собирается унаследовать трон? Разумеется, все знакомые медики ворчали о смене одних болот на другие. Во многом, из-за них Людвиг и выдумал эту историю, опасаясь бурного протеста с обстоятельными доводами. И если Альфреда ещё можно уговорить не учинять скандал, то профессор Струве подросшего школяра и слушать не станет, поднимет на уши всё военное ведомство. А о том, что ему лично устроит Себи, лучше было не думать... Вот с кем было тяжелей и постыдней всего сочинять легенды и отводить взор. Лучшему другу доверялась всевозможная корреспонденция, которая могла прийти на его имя, вот только не доверялось важнейшее жизненное решение. О нет, конечно же, было написано несколько повинных откровений, которые вновь увольняемый Михель должен был разнести по адресам — сразу после присяги, перед самым отплытием. Но, пока что, будущему капралу приходилось всячески уходить от расспросов и выдумывать нелепые обстоятельства, которые не позволяют проводить его в дальний путь. Надо ли говорить, что Себастьян подозревал подвох, и с каждым днём всё больше. Приглашения Санкт-Петербургской академии никто не видел в глаза, хотя письмо из Берлина в своё время не скрывалось. К тому же, российское заведение вряд ли бы приглашало голштинца без ведома кильского наместника герцога, а, стало быть, в университете об этом должны были знать... Но почему-то не знают. Попытка застать Вигге на дому дважды не удалась — и это по утрам, да накануне отъезда! Если вспомнить, что после ужина в трактире он отправился в аптеку, и, судя по загадочной улыбке, навряд ли из-за прихватившего живота, становится ясно: где ещё можно постоянно пропадать в ранний час, если не загулять в чужой постели? Кроме влиятельной, порочной совратительницы, которая ловко подцепила блестящий талант на крючок, захватила все ночи в Киле и тянет за собой в Петербург, молодому человеку ничего в голову не пришло. Определённо, следовало срочно разузнать, что там за роковая страсть и поставить поплывший учёный мозг на место — иначе, Ложа Справедливого разума с полным правом превратится в Ложу Разбитого сердца. С мрачными подозрениями, в которые, как назло, мучительно врезался личный крах, пережитый на Фридрихштрассе, Себастьян проходил по набережной залива, поглядывая на море, где стояли под охраной военных галеры, а в отдалении — пара кораблей. Чем ближе к портовому плацу, заполненному стройными рядами войск, тем сильнее замедлялись впереди идущие, мешая ему поскорее миновать это малоинтересное событие. Верховые и возницы, переругиваясь, пытались развернуться в объезд, а спешащие по делам прохожие натыкались на толпу зрителей, созерцающих торжественную церемонию, ознаменованную барабанной дробью. "Как же эта военщина опротивела за десять дней рекрутом!" Все уличные звуки взорвались и обратились в нежный музыкальный мотив: "Конечно, господин Кёллер, я сообщу вашему другу, что случилось". "Довольно!! Она в Берлине, быть может, графского наследника носит. А ты в Киле, и это просто военное сборище, никакой связи! Слышишь, ни-ка-кой!!" — Себастьян стиснул ладони в кулаки и вернулся в действительность. По правую руку от него пререкались какие-то приезжие супруги, заглушая дальние звуки, но когда оба ненадолго перестали нарушать воцарившуюся на плацу тишину, ему отчетливо послышалась речь, похожая на недавний доклад перед академическим диспутом: с мягкой хрипотцой, нарочито освежаемой звонкими, задорными нотками. — Клянусь Всемогущим Богом этой святой клятвой, что Его Герцогской Светлости, Петеру Карлу Ульриху, герцогу Шлезвига, Гольштейна, Штормарна и Дитмаршена, моему милостивейшему государю, буду верен, предан и послушен... "Похоже на офицерскую присягу... Но почему я слышу Вигге? Может, всё из-за того, что недавно о нём задумался?" Растолкав перед собою несколько зевак, молодой человек потрясённо рассмотрел того, кто стоял под штандартами, в изменившем силуэт синем мундире, подняв правую руку, а другую возложив на Библию. — Обещаю всеми силами охранять его права, честь и владения, добросовестно исполнять его повеления, честно выполнять обязанности офицера и не допускать и не скрывать измены или неверности моему милостивейшему герцогу. Да поможет мне Бог. Аминь. Свежепроизведенный в капралы пехотного полка фон Гольцвальд завершил речь и принял от полкового адъютанта саблю. Предваряя грянувший в музыкальном единении гобоев, фаготов, валторн, труб и барабанов задорный прусский марш, под ухом раздалась приглушённая реплика от безнадёжно известного ему человека, дерзко и решительно подскочившего из толпы штатских. — Проси о помощи ангелов, умалишённый засранец. Бог вряд ли тебя поймёт.