Я, ты и беговая дорожка ночью

      Когда Мина во время очередных посиделок спрашивала у всех одноклассников, какое бы признание каждый хотел получить в будущем, Изуку определённо не хотел, а точнее не представлял какими опасными и травматическими могут быть признания. Особенно в темноте, когда лишь тусклый свет падает на лицо твоего преследователя, что всё равно мешает тебе хорошенько разглядеть его выражение и ещё успокоить своё бешеное сердце, что решило вдруг побить рекорды по всем своим параметрам.       Потому что, серьёзно? Как что-то, что ассоциировалось с исключительно милыми вещами, может быть злым, пугающим или отталкивающим?       Оказалось, ещё как может.       Мидория уже завершал свою очередную ночную пробежку в бессонной ночи, когда кошмары и страхи решили атаковать его подсознание и мешали просто расслабиться. После минувшей войны такие тревожные мысли или слишком детальные кошмары не были редкостью ни для кого из них, как думал Изуку. Свежий ветер, который дул прямо в лицо и ерошил зелёные локоны; громкий шелест деревьев, которые растут подле беговой дорожки – единственные, кто сопровождали его этой ночью, по крайней мере, так он думал. Такие тихие сеансы наедине с самим собой помогали лучше любого доктора или разговора с кем-то, когда только ты один, звуки природы и окутывающий всё вокруг мрак. И кто-то на твоём хвосте, который никак не отстаёт и, по-видимому, не собирается.       Именно странное сопение и тихое подобие быстрого топота Изуку услышал ещё десять кругов назад, когда вообще-то собирался уже сворачивать в сторону общежития, но очень не кстати прислушался к посторонним звукам. И если сначала он подумал, что ему показалось, то потом краем глаза отчётливо увидел тёмную фигуру, следующую за ним, и решил попробовать оторваться от этого силуэта. В голову и так накануне вечером лезли плохие мысли, а теперь он ещё встретил кого-то на пробежке. Настроения явно у него не было, чтобы размениваться любезностями, так что он позволил себе в этот раз просто попробовать избежать встречи с таким же человеком, как он, страдающим бессонницей.       Но прошло целых десять кругов непрерывного бега, а этот человек всё ещё от него не отстал! Тут-то мысли становятся всё мрачней с каждым шелестом листьев и треском сухой ветки. Этот бег даже не назовёшь уже быстрым – Мидория чувствовал, что он настоящий марафонец, который явно бежит сверх обязательного, да и силы вместе с дыханием его уже подводили. Со временем он хотел ускориться, чтобы оторваться, но незнакомец тоже ускорился. На самом деле, это ничем не отличались от настоящей погони!       И с каждым слабым движением, когда его мышцы, наконец, начали жаловаться на перегруз, он осознавал, что тот, кто за ним бежит, мог быть не обычным учеником, точно так же страдающим бессонницей, а каким-то злодеем, который пробрался на территорию ЮЭЙ и теперь явно не из добрых побуждений преследует одного из учеников тёмной ночью. Если поначалу парень думал, что сможет оторваться от погони, то сейчас он уже дошёл до своего пика, и именно в этот момент его мозг резко захотел упасть где-то на траву и перевести дух! Серьёзно? Это была настоящая подстава от собственного организма! Разве он не должен был почувствовать себя бодрее, адреналин не должен был ударить ему в голову?       С каждым шагом он замедлялся и замедлялся, пока не дошёл до одинокого фонаря, хватаясь за бок и другой рукой за прохладный металл. Он должен был последний раз попробовать изо всех сил побежать и доложить Айзаве-сенсею о незнакомце, иначе... Иначе кто-то может пострадать. Но в данный момент этот злодей явно не был настроен на убийство или геноцид, потому что он тоже перестал бежать и медленным, наступающим шагом направлялся к нему. Когда выдохшийся Изуку повернул голову в его сторону, тот ещё шёл вдалеке, и свет на него не падал.       Каждый преодолённый им метр разжигал внутри Мидории чувство ужаса. Ему не было так страшно с тех пор, как Аояма преследовал его со своей сырной лихорадкой! Но вот он тут, решил побегать вокруг ЮЭЙ, пока не может заснуть, и чем это ему обернулось? Единственное, чего брюнет не понимал, так это отсутствие предчувствия опасности, которое словно само задремало внутри него и никак не пробуждалось. А между тем, незнакомец был всё ближе и ближе, пока не остановился под тусклым светом фонаря, давая себя разглядеть.       Ну вот и всё, сейчас его убьют, как в тех ужастиках: под одиноким фонарём в парке, где нет ни одного очевидца. Убийца перережет ему горло длинным ножом, либо воткнёт его ему промеж рёбер, либо достанет пистолет... Хотя, зачем тогда ему подходить так близко, когда он мог бы выстрелить издалека? Тогда... Тогда Изуку понимает, что он точно не хочет умирать, по крайней мере так глупо, поэтому он должен что-то сделать!       Мидория уже сделал шаг назад, в попытке на новый забег, выжав из себя все остатки сил, но внезапно заметил пепельные колючие волосы и оголённые плечи под борцовкой, когда парень, немного выше него, вышел на свет. Зелёные глаза расширились, пытаясь выследить на чужом лице хоть намёк на ярость или что-то ещё, но тень, к великому сожалению, закрывала половину чужого лица. — К-к-к-каччан?       Имя прозвучало с нотками облегчения или даже надежды, потому что это был хотя бы тот, кого парень долго знал. Каччан же не будет его убивать, да?       Но тот ничего не ответил, только всё так же сутулился и сжимал кулаки в карманах своих штанов. Самое главное – Изуку понял, что ему совершенно не стало легче, когда он узнал своего преследователя. Казалось, тревога только усилилась, потому что... Он думал, что они с Каччаном уже всё уладили! После войны они очень часто проводили время вместе, когда обоих мучили кошмары или они хотели с кем-то поговорить и рассказать о чём-то, что не хотели доверять другим. И сейчас... Каччан как-то не добро смотрел на него, с учётом того, что он ещё прежде бежал за ним десять кругов.       Возможно, он хотел ему что-то сказать, даже если это было что-то вроде: "ботаник, ты слишком медленный". Но разве стоило это того, чтобы бежать за ним столько времени? Да чёрт его знает! Но в своих размышлениях Мидория допускает ошибку – он теряется в них, поэтому не успевает среагировать, ведь Каччан буквально срывается со своего места, разгоняется и сбивает его с ног окончательно, затягивая в кусты кувырком. Изуку чувствует, как щиплет щека и саднит локоть, когда они не слишком мягко приземляются на землю, но предпочитает направить всё своё внимание сейчас на другое: Каччан над ним так напряжённо прижимает его туловище к сырой земле и крепкой хваткой держит его за грудки, несколько поднимая парня над землёй.       Изуку становится очень некомфортно, когда он слышит тихий треск ткани под чужими цепкими пальцами. Ему придётся выкинуть футболку позже, потому что шить он всё равно не умеет. Тем временем зелёные глаза вглядываются в чужое лицо, пытаясь разглядеть хоть намёк на чужую ярость или что-нибудь ещё. Светлая чёлка падает Бакуго на лоб и глаза, закрывая взгляд красных глаз, но это не мешает Мидории заметить, как очень странно и мелко трясутся чужие руки, и лёгкий румянец прилип к оголённым плечам и даже лицу. Что-то было явно не так с Каччаном, и волнение, которое и так не покидало его тело, снова нарастало. — Каччан... Что с тобой?       Но, конечно же, Кацуки никогда не может ответить нормально, видя в каждом его слове лишь какую-то скрытую угрозу. Он шумно вздыхает и щетинится. — Со мной всё в порядке, придурок! Это с тобой что не так? — ...А?       Потому что, что может быть не так с ним? Он вышел на пробежку, а потом Каччан просто сбил его с ног и не очень приятно затянул в какие-то заросли. Кацуки никогда не был прямолинейным, поэтому слова из него приходилось вытаскивать самому. Неужели на этот раз он тоже собирается держать его так, пока Изуку сам не расспросит его о странных намерениях? И если это окажется единственным выходом из такого неловкого положения, – ведь блондин буквально сидит на его бёдрах – то Мидории придётся сделать это, как можно быстрее, иначе он рискует остаться без головы, когда Каччан заметит его густой румянец на щеках.       Просто Каччан был действительно милым временами и так же, возможно нравился ему ещё с первого года, когда перестал так сильно задирать Изуку на постоянной основе. Хотя, не то чтобы Мидория был совсем против подколов или шуток со стороны Бакуго, если те могли хотя бы ненадолго завязать между ними даже такой разговор. — Я просто бегал. Не понимаю, что не так?       Блондин стиснул майку посильнее, и ткань снова затрещала. Он идёт в правильном направлении, хоть и рискует быть сейчас подорванным причудой другого. Зато он начал уже с чего-то, что может привести его к ответу. — Вот именно! Почему ты так поздно бегаешь? — Бессонница?       Мидория пытался казаться совсем невозмутимым, потому что знал Кацуки очень хорошо. Каччан впитывает чужие эмоции, словно губка, и если ты будешь показывать, что ты нервничаешь, это определённо насторожит его и заставит наступать. Если же ты наоборот будешь более радостным, то это вызовет у блондина только гнев или ещё чего похуже. Поэтому говорить спокойно и уверенно было самым правильным выбором, потому что Бакуго на секунду замялся, не зная, что и сказать. — Конечно, это я понял! — парень удержал себя от того, чтобы закатить глаза или вздохнуть. — Я-я имею в виду, почему ты так быстро бежал? — Потому что думал, что меня кто-то преследовал? — Я, чёрт возьми, не преследовал, а хотел догнать твою задротскую задницу! — Кацуки, кажется, злится ещё больше. — Если ты действительно хотел меня догнать, то быстро бы это сделал, Каччан.       Запах палёной ткани вырвал из него тихий писк. Вот теперь это был неправильный выбор. Если сейчас Каччан зарядит ему взрывом в лицо, то будет не очень красиво. Изуку молится всем богам, чтобы те помогли ему сохранить своё лицо в целости и сохранности. — Ладно, Каччан, если ты ничего- — Заткнись, задрот! — Мидория по команде затыкается в ту же секунду, потому что явно хочет привлекать к себе минимум внимания, — Ты... — Бакуго тоже замолкает, словно не может выговорить предложение и только тихо шипит то ли на самого себя, то ли на Изуку, когда тот ёрзает под ним.       Тишина съедает Мидорию изнутри от собственно волнения и любопытства. Редко Каччан бывал таким взволнованным и не мог сказать то, что хочет или думает. Может быть, он хочет потренироваться с ним после занятий? Или одолжить у парня что-то для себя, например тетрадь, эспандер или резинку для упражнений? Очень маловероятно, но что ещё тогда Бакуго от него нужно? Определённо он бы не стал загонять его в кусты, садиться верхом и держать в таком положении только для того, чтобы наблюдать, как Деку корчится, кривится и смущается! Тогда остаётся вещь ещё глупее, но Изуку просто уже забавляет себя: Каччан же не собирается его подлавливать здесь, чтобы признаться ему в чувствах?       Это и звучит смешно! Потому что Каччан разве может что-то чувствовать к ботанику, которого он почти терпеть не может, хоть какие-то тёплые чувства? Изуку ещё может себе позволить изредка оглядываться на блондина, когда тот не видит – на его бледную кожу или, на вид, колючие волосы, которые, он уверен, были по правде мягкими. Каччан был потрясающим не только внешне, но и его уверенность, сила и бойкость всегда поражали Мидорию, заставляли пытаться ровняться на друга.       Ситуация же, как кто-то кому-то признавался в любви в нелюдимом месте вечером, не была редкостью, ведь частенько это практиковали здесь первогодки, когда стеснялись сказать об этом при свете дня своему объекту воздыханий. Поэтому Изуку забавлялся глупыми шутками, пришедшими в его голову, пока Кацуки на что-то решался. Не то чтобы это сильно помогало, но... — Де- Изуку, — обращение заставило Мидорию вздрогнуть и взглянуть вновь на Каччана. — В общем, грёбаный идиот, ты мне нравишься, поэтому я хотел, чтобы ты меня выслушал по-нормальному, а не дымился и заикался, когда на нас смотрит кто-то ещё. Поэтому я следовал за тобой, собираясь с грёбаным духом, ведь теперь здесь никого нет и это значит, что ты не должен будешь избегать или шарахаться от меня в разные стороны, — Изуку в первый раз за свою достаточно долгую жизнь слышал, чтобы Каччан так быстро говорил на одном дыхании, что аж задыхался к концу, проглатывая окончания. Всё это было чем-то сверх-реалистичным, потому что... Не могло это быть взаправду!       Изуку просто не верил, Каччан, конечно же, над ним прикалывался, а Мидория слушал его, щёлкал клювом, как идиот, которым он скорее всего и являлся, и выставлял себя полным дегенератом. — Ч-что?! — возглас получился слишком резким и громким, чем заставил Бакуго стиснуть пальцами его футболку настолько крепко, насколько это всё ещё было возможно. На самом деле, прошло уже более минуты и с тех пор Мидория так ничего не ответил, и заслужил почти утробное рычание от Кацуки. — Скажи уже, мать его, что-нибудь, задрот! — блондин и сам уже на взводе – было понятно по тому, как опасно потрескивали его ладони. — Просто... Чёрт, просто дай мне знать, что ты такой правильный и не знаешь, как мне отказать, потому что... — Ты м-мне тоже нравишься...?       Изуку хлопнул себя по лицу обеими ладонями. Это звучало так избито и неуверенно, что Каччан мог ещё, не дай бог, подумать – Изуку его жалеет. Слова вырвались совершенно неожиданно для него самого, поэтому он прогадал с интонацией, сведя всё больше к вопросу, чем утверждению или признанию. Но это было правдой. Каччан был классным и фантастическим, кому вообще он мог не нравиться? Да, все его считали грубым и не вежливым, но это было не совсем так! Он тоже умел заботиться, правда по-своему, помогать и направлять мысли в нужное русло. В общем, он был таким, каким, по скромному мнению Мидории, мог быть идеальный партнёр.       Кацуки над ним тихо засопел. — Повтори это, если ты правда имел в виду то, что сказал. Подумай хорошенько, задрот, потому что при твоём признании я больше не собираюсь отступать.       Мидория поперхнулся слюной, но не мог отказать, даже если это было очень неловко и до чёртиков смущающе. Каччан же смог ему признаться, а ведь ему во всяком случае было даже себе в этом признаться сложно, не то что самому Деку, значит Мидория тоже мог. — Т-ты мне тоже... нравишься, Каччан, — пропищал он, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Никогда в жизни он не думал, что Каччан об этом узнает, но сейчас, прижатый его весом к земле, он уже поверил бы во что угодно. — Если ты говоришь это только потому, что жалеешь меня, то я тебе... — Да нет же! Я говорю правду, просто не думал, что когда-нибудь скажу тебе об этом! Пожалуйста, просто слезь с меня, иначе я точно умру! — липкий стыд полностью затопил его, проявляясь ярким румянцем по всей коже. Он только что признался Каччану в ответ и до сих пор оставался в живых. Всё, что происходило сегодня, могло бороться между собой за премию «самое невозможное событие в жизни Изуку». — Грёбаный ботаник.       Бакуго резко отпустил его футболку и убрал руки со шрамами от веснушчатого лица, приближаясь и заставляя парня всматриваться в своё. Тёплое дыхание опалило кожу, и Изуку смотрел в красные глаза, которые кое-как различал в темноте, но почему-то уже сам тянулся навстречу Каччану. Тот усмехнулся ему в губы, когда они, наконец, неуверенно, почти невесомо соприкоснулись. Это было похоже на появление сверхновой, потому что Мидория чувствовал, как немеет его тело, покалывают губы и сводит в животе. Изуку закрыл глаза и тоже положил свои руки на плечи Кацуки, как это сделал тот. Губы блондина были мягкими, Мидория ещё даже не знал, правильно ли то, что он почувствовал в первый раз, когда...       Когда чья-то сильная рука хватает его за шиворот и силком вытягивает из кустов, заставляя Каччана соскользнуть с него на сыроватую землю. Изуку вытягивают на свет: он как крот, только что вылезший из тёмной норы, щурится фонарику перед его глазами, который кто-то держит. Его не очень аккуратно скидывают на асфальт, когда этот кто-то большой точно так же хватает удивлённого Бакуго за майку и вытягивает оттуда же. Каччан с Деку всё ещё неловко, но удивлённо переглядываются когда замечают, что над ними нависает их сенсей, явно не разделяющий их непонятного спокойствия.       К их общему ужасу, они понимают, как всё это выглядело. Оба подростка, которые никогда особо не ладили и только устраивали перепалки... Теперь задыхаются, валяются в кустах друг на друге и шуршат там – явно вызывают подозрения, особенно у Айзавы, который уже имел, к своему не удовольствию, честь разнимать их во время драк. Кровь так и стынет в жилах. — Бакуго, Мидория! Какого чёрта, вы, проблемные дети, творите?! — жёсткий голос, который точно не предвещает ничего хорошего. На лбу появляется испарина. — Опять дерётесь? Что мне с вами делать? Лучше бы мне вовсе уйти на пенсию.       Ничего хорошего им вовсе не сулит.

___________________

— О господи! Изуку, неужели Кацуки правда тебе признался?! — Мина радостно прыгает вокруг одноклассника, пока остальные члены «бакусквада» окружили их, идущими вместе, и теперь готовы растерзать. — О-о-о, я так рада за вас с Бласти! Он может быть и правда придурок, но он любит тебя! И как это было? Что-то поистине милое и захватывающее?       Изуку думает, что захватывающей там была только рука Айзавы-сенсея, которая позорно вытянула их ровно в тот момент, когда...       Он смотрит на Каччана и тот тоже покрывается лёгким румянцем. — Отвали, Енот, не могли бы вы все пойти к чёрту?! — Кацуки расталкивает друзей и хватает Мидорию за руку, пытаясь увести от надоедливых стервятников, ещё зовущих себя его друзьями.       Но, конечно же, если именно они настаивали, чтобы он признался, то и они будут расспрашивать самые постыдные подробности, когда Бакуго даже подумать теперь не может, что было бы, если старик заглянул в кусты перед тем, как вытащить их оттуда. Всё-таки они вдвоём решили, пусть сенсей думает, что они всё же дрались, а не занимались всяким бесстыдством прямо на улице у общежитий. Кацуки в кошмарах снится, как глаза Айзавы вечно наблюдают за каждым их с Изуку действием.       Ребята и правда расступаются, пропуская их в пока ещё пустой класс. — Всё-таки что-то да произошло, раз эту парочку наказали, на два дня запретив покидать общежитие. Опять.