Лебеди и стервятники

      — Один, два, три, четыре, — считает Момо, тыкаясь носом в сосну.       Крис смеётся, шутливо толкает меня в плечо, и мы разбегаемся в разные стороны. Целый час вокруг озера мы будем играть в прятки. Крис спрячется под гнилым полуразваленным деревянным причалом, а я заберусь на самое высокое дерево, закрою глаза и не буду смотреть вниз — высота всегда вызывала жжение в груди, как испуг, но я полезу, потому что не хочу, чтобы меня поймали. Момо меня не поймает.        Возможно ли поймать пойманного? Открываю глаза, когда в темноте меня будит Наён Им. Она облачена в белый наряд: накидку с открытыми плечами, кожаные штаны, блузку. Её хвост высоко собран, и ни одна прядь не выбивается. Лицо Наён, напоминающее кролика, — скопление леденящего душу безразличия. Его я выглядываю через тьму комнаты.       Солнце ещё не встало — меня забирают на подготовительные работы. Подвеску с пером оставляю при себе, всё остальное отдаю и в сером балахоне выхожу на крышу к готовому планолёту. С Наён мы отправляемся на арену. Сташу я не встречу до начала, а с Юной и Крисом надо было прощаться ещё вечером.       На борту планолёта незнакомая женщина через шприц всаживает мне следящий маячок. Распорядители будут следить за моим перемещением по арене и не дадут потеряться. Маячок всаживают в предплечье — возникает много вопросов от царапин с застывшей кровью. Они неглубокие, но подозрительные. Наён закатывает глаза, мы вдвоём идём кушать в отдельный отсек.       Полёт предстоит недолгий, только менее нервным он от этого не становится. Рука всё ещё зудит от маячка. Место укола чесать запретили, поэтому я смотрю, расчёсывая красную точку взглядом, и параллельно ем как не в себя.       — На себе решил потренироваться? — Наён указывает на предплечья.       — Привычка такая у меня.       — Какая? Царапаться?       — Разряжаться.       — Глуповатая привычка для того, кто нацелен на выживание.       Мне хочется прикрыть руки, да длина рукавов не достаёт, и я сижу весь полёт как зажатый дурак. Меня не должно волновать, хороши ли мои конечности внешне, пока они выполняют свою функции. Через время, сегодня, важно то, будут ли ноги бежать, руки — хватать и карабкаться. Любое умение пригодится, ведь я всё ещё не знаю, куда нас направят.       Арены год из года разные. Пустыня, тундра, туннели, лес — что получится. Крутись как хочешь, но выживи. Я приучен к выживанию — в этом мой плюс. Но я тренировался лишь в лесу — в этом мой минус. Подземные туннели уже были — у Момо и Криса. Наше первое правило — осмотреть местность с высоты — там не сработало. Им приходилось выкручиваться на месте. Что будет со мною, я не знаю. Что со Сташей — тоже.       К слову о Сташе. На арене никто мне не указ, по сути, я могу действовать так, как посчитаю нужным. Крис не отправит мне спонсорскую помощь в таком случае? Абсолютно точно. Вероятно, у него хватит духу насолить мне и после того, что было ночью. Они с Юной носились со Сташей аки родители, не думаю, что они вот так бросят её на произвол судьбы.       Помогать нам будут, если мы объединимся. Это мне дали понять ясно, хоть и не говорили прямо. Мысли о плане отвлекают меня от прошедшей ночи, и я могу несколько унять тревогу, размышляя о способах спасения незадачливой землячки. С Наён сидим в тишине. Она рисует пальцем на салфетке, а я безжизненно наблюдаю за пустым стаканом воды весь полёт.       Планолёт останавливается. Теперь мы должны спуститься в катакомбы, в Стартовый комплекс, где меня переоденут и откуда поднимут на арену, но машина остаётся висеть в воздухе, и я непонимающе гляжу на Наён.       — Идём. В этом году комната Стартового комплекса у каждого трибута на личном планолёте, — она поднимается со стула, мы уходим в другой отсек.       В полу находится люк. У стены в отсеке закреплён костюм для арены, наверху табличка «Минхо Хираи», словно музейный экспонат. Из арен вообще всегда делают музеи, мемориалы, достопримечательности. Моя арена через время превратится в законсервированную банку с мёртвыми подростками на «поглазеть». Сюда станут стекать капитолийцы, чтобы поучаствовать в реконструкции битв и побродить по местам ожесточённых сражений. Где-то здесь, неподалёку, канализационный коллектор, комната с бочками, легендарное место, в котором трибут стал победителем. И манекен в этом месте — в одежде Момо Хираи.       Наён приглашает меня на примерку. Белая майка, тёмные кофта поверх, штаны, тёплые носки, кожаные удобные ботинки. Финальным штрихом Наён надевает на меня кожаную куртку с капюшоном. Перед этим она плавно снимает её с петель, на которых куртка висит на стене, и я вспоминаю сцену: мистер Бан стягивает кожу с коровы. Всё в крови.       Подвеску Наён прячет под майку и приглаживает мне волосы, делая пробор, убирает по бокам чёлку. Я готов.       — Поминальная одежда? — Наён поправляет края кофты.       — У кого-то другого, — уверенно отвечаю я.       — Даже одежда, в которой вам суждено умереть, определяется Капитолием, — Наён скользит ладонями по кожаной куртке, укладывает мне их на плечи, и снова на ухо: — Не дай им возможности определить, кем умереть тебе.       Она ещё раз проводит мизинцем мне по носу:       — Всё-таки внешне — лебедь.       Мы в молчании сидим на диване по разным углам, слушая гудение планолёта. Я тру молнию куртки друг о друга, имитируя дополнительный шум, стараюсь сохранять ровное дыхание. Это вылазка в лес, Минхо, чуть более необычная, чем обычно. Двенадцать лет в диких местах без людей, ещё два года — в полном одиночестве.       Но прошлое не успокаивает. В лесу за мной никто не охотился специально. Я был охотником: звери боялись меня или намеревались отобрать пойманную мной дичь. Здесь как минимум пятеро людей с особой жестокостью захотят перерезать мне глотку или всадить нож между глаз — как я пускаю стрелу в животных. Спрятаться от тех, кто хорошо рыщет и ничуть не хуже тебя в бою, и укрыть девчонку? Мало стыкуется с охотой и тем, к чему я привык.       Более того, убить профи. Крис предлагает мне выйти один на один с людьми, тренирующимися кромсать противников с самого детства. Я тренировался добывать пропитание и жить самостоятельно, а не косить всех налево-направо. Чёрт.       Женский голос по встроенному радио просит трибутов пройти к люку. Внутри у меня всё сжимается, я погружаюсь в воду на большой срок без возможности вынырнуть. Мне будто бы перекрывают все пути к кислороду, спускают в шахту и заваливают вход камнями. Я забываю, как дышать.       Наён почти за руку провожает меня к люку — это диск, на который я встаю. Сверху опускаются тросы и крепления с карабинами. Наён помогает мне собрать конструкцию из верёвок, которая будет держать меня при спуске вниз. Боже, я никогда не видел, чтобы трибутов спускали с воздуха, и не горел желанием оказаться первооткрывателем. Чтобы мы не увидели арену, на нас надевают непроницаемые маски.       Маска закрывает мне глаза — я инстинктивно берусь за запястья Наён.       — Снимешь, когда начнётся отсчёт внизу, — предупреждает она.       — Ладно, — на выдохе произношу я.       Электронный голос женщины по радио напоминает проверить, хорошо ли закреплены карабины, и объявляет минуту до спуска.       Тук-тук-тук-тук. Я слышу только треск собственного сердца.       — Внутренне — стервятник. Это не плохо. Раз ты падальщик, значит, вокруг остались одни трупы.       Я чувствую натяжение тросов, меня поднимает, я больше не чувствую опоры под ногами. Жадно глотаю ртом воздух, когда в отсек залетает буйный ветер, и притягиваюсь вниз, к земле, оставляя Наён в планолёте.       Парящая птица — дают ощутить себя ею всего ничего, но мне хватает, чтобы адреналин в крови закипел. Я держусь за тросы, стуча зубами от холода и возбуждения.       Затем я оказываюсь на наземном диске. Карабины отстёгиваются самостоятельно, по механизму; трос возвращается на планолёт.       Я срываю маску. Идёт счёт на шестьдесят секунд.       Мы, трибуты, стоим кругом. Рассвет. Пахнет плесенью и сыростью — неподалёку вода. Я смотрю по сторонам.       Мы на крыше здания. Рядом, слева от меня, стеклянная многоэтажка почти вплотную к нашему сооружению. В центре — Рог Изобилия. Так. Мечи, ножи, топоры, тесаки.       Я не вижу лука и стрел.       Сука.       Вокруг металлической инсталляции Рога тут и там валяются рюкзаки разной наполненности. Самые полезные у центра. Нас хотят стравить, а не положить всё сладкое поближе, чтобы схватили и убежали.       А убежали куда? Я выискиваю позади, вне круга, крутой спуск, как для машин. Неужели это парковка? Замечал такие в Капитолии.       Выходит, арена — город? Что с едой и водой? Что с живностью? Что…       Тридцать секунд — вот и Сташа. В семи трибутах от меня, мы глядим друг на друга. Нужно принимать решение. Беру её с собой или смываюсь с рюкзаком, который я приметил. Валяется у самого начала Рога. Успею до него добежать. Увернусь, если будут атаковать. Да. Я не зря наловчился на холмах.       Двадцать секунд, всё ещё думаю. Куда я дену её? Взять один рюкзак на двоих, а она пусть бежит вниз? Как с ней общаться сейчас? Голова идёт кругом.       Десять секунд. Блять. Блять. Блять. Лучше одному. Нет, не выйдет. Нельзя бросать, меня же просили. Но что я сделаю? Буду махать руками? А то все остальные трибуты слепые. Да они кинутся на Сташу в первую очередь! Нет, ей вообще противопоказано к Рогу Изобилия, а вот я…

Да начнутся Семьдесят Третьи Голодные Игры!

      Раздаётся выстрел, возвещающий о старте. Гонг оглушает некоторых трибутов, а я срываюсь, словно ужаленный, проношусь мимо рюкзаков поближе. Я не вижу ничего, абсолютно, я как ослеплённый бегу к Рогу, и вдруг тяжёлая рука хватает меня за шкирку. Падаю на спину, успевая выставить руки назад, лишь бы не удариться головой. Это Хоэлл. Он ставит мне на живот ногу, чтоб я не поднялся. Такому громиле ничего не стоит кинуть меня, как пушинку, за крышу. Но этот сраный шкаф мало того, что тупой, так ещё не помнит, какие сильные у меня мышцы.       Резко дёргаюсь, обхватывая голень Хоэлла, он грохается. Я вскакиваю и вмиг оббегаю его. Рюкзак! Рюкзак — не спускаю с него глаз. Он вот тут, прямо у входа в Рог. До него метра два. Один. Сумка у меня! Я первый, кто добрался! Поворачиваюсь, и только успеваю, что пригнуться: Синерра разрезает воздух тесаком. Я ныряю в бок, прокатываюсь. Рюкзак чуть не перевешивает меня, и я намеренно встаю на четвереньки. Поднимаюсь и лечу в сторону от Рога и профессионалов.       Первый сигнал о погибшем — ещё выстрел. Инстинктивно высматриваю главное место бойни и вижу, как над Гектором возвышается фигура стройной девушки с каре. Первое убийство уходит Нидеме из Первого. Как поэтично.       Выдыхаю: это не Сташа. Где она — сказать не могу. Её нет. Не вижу её. Она сама отделилась от меня. Мне бы побежать к спуску, за ней, но я вообще на другом конце крыши теперь. Стою почти столбом у стеклянного здания. Сзади — оно, впереди — резня. Там профи добрались до оружия. Ещё чуть — кинутся ко мне или вдогонку за несчастными трибутами, не рискнувшими сунуться к Рогу. За Сташей побегут. Если я продолжу околачиваться здесь, то и мне влетит. Сбежать два раза мне удалось. Но выйти из такой драки в третий раз — выйти либо убитым, либо убийцей.       Нужно срочно что-то делать. Взять и спрыгнуть с крыши я не могу. Спрятаться за Рогом и переждать — плохая идея, профи вечно оседают здесь со всеми припасами. Куда ещё?       Гляжу наверх, солнечные лучи отражаются в стеклянном здании. И понимаю: мне нужно туда. Кто и решится после Рога бежать в здание, то попадут на нижние этажи, а я уже буду повыше и придумаю, как выбраться незамеченным. Решено. Ноги несут к краю крыши.       Расстояние между парковкой и многоэтажкой метра три. Мне надо разбить стекло чем-то, чтобы прыгнуть и схватиться за внешний подоконник. Камней рядом нет. Дерьмово. Рюкзак кину — а он не пробьёт и вниз шлёпнется. Зачем тогда пыхтел ради него? Порываюсь разбежаться и пробить окно собой. Наиглупейшая мысль.       Ко мне несётся Синерра с Халимом. Ладно, спихну ответственность за риск на них. Бегу им навстречу. За ними Балло насаживает Кристу на копьё — выстрел.       Слишком близко к Синерре и Халиму. Опасно. Но ещё опаснее то, что я задумал. Лёгкие горят. Бегу, отбивая пятки; ноги дрожат от напряжения. Ещё немного, чуть-чуть и — отрываюсь от края, руками накрест закрываю лицо.       Не долечу. Не долечу, нет, я сейчас свалюсь! Я никогда не прыгал три метра!       Но когда я разбиваю стекло, бьюсь руками, животом и коленями об пол, я не могу издать никакого победного клича. Я беззвучно ору, наскоро сажусь и ужасаюсь: у меня в правом бедре застрял кусок стекла. Размером — четверть моей ладони. Видимо, неудачно упал. Окно было тонким, несерьёзным. Заделали для шоу: решится кто-нибудь на такое или нет? В Играх всё так устроено: для большего фарса. Нужно выдумывать нестандартные решения. С этим зданием наверняка то же самое было. Я повёлся, но выжил.       Синерра и Халим смотрят на меня и ругаются между собой. Халим собирается метнуть нож, Синерра отговаривает. Они отбегают. Я опираюсь на здоровую ногу и рукавами куртки стряхиваю с себя осколки. Вся кожанка исполосована. Посредственная я модель — угробил всё меньше, чем за час.       Так, у меня нет времени на самолечение прямо здесь. Вытаскивать стекло ненадёжно: оно могло задеть артерию. Вытащу — кровь хлынет рекой и поминай как звали. Сейчас бы хороший источник света, да тут ничего подходящего. Всё в полутьме. Вокруг столы, стулья с колёсиками, перевёрнутые разбитые горшки, выцветшая бумага повсюду, перевёрнутые компьютеры. Чем тут вообще могли заниматься? Нигде ещё не видел таких помещений. Лабиринт из столов.       Не помнится мне, чтобы в прошлые годы были подобные локации. Городов как-то старательно избегали. Были, помню, ледники, и все поумирали. Любили лес раньше делать — я на него подсознательно рассчитывал. В итоге — в ноге стекло, я в окружении столов. Чёрт знает что, чёрт знает где, чёрт знает как. В голове рой мыслей, я бью себя пальцами по щекам, приводя в чувство.       Нога начинает ныть, и я больше задумываюсь о том, что делать с раной. Осколок вошёл неглубоко, извлеку её, а дальше что? Нужно обработать перекисью водорода или спиртом, перебинтовать. Стану хромать первые дни. Никуда не годится. Сейчас бы не помешала какая-то чудодейственная мазь из Капитолия, которую мне никто не даст. Игры одно мгновение назад начались, а я уже прошу милостыню. Я и без Сташи — мне Крис что пришлёт, так фигу с маслом. С маслом — если повезёт. Довольствоваться надо тем, что есть в рюкзаке. Какое-никакое, а подобие аптечки найдётся. Я здоровски верю в прихваченный рюкзак, считая, что сполна настрадался для его получения. Однако распаковывать его тут не буду. Профи знают, где я, и точно постараются подобраться сюда в ближайшее время. Лучше изучу здание, может, отыщу что-то нужное. Раз такая пьянка, наверное, распорядители припрятали полезностей в городе. А у меня целая многоэтажка.       Многоэтажка. Вспоминаю, как она выглядела снаружи. Точно выше Тренировочного центра в двенадцать этажей. Прикидываю, что здесь этажей двадцать есть. Как очень-очень высокое дерево, на которое можно залезть и осмотреться. Во мне срабатывает слаженный механизм, и я, прихрамывая, отправляюсь искать лестницу. Идти далеко и сложно, но так профи будет тяжелее поймать меня. Им придётся прошерстить каждый этаж, убедиться, что я не заныкался где-нибудь в разваленном шкафчике, прежде чем добраться до крыши.       Лестница оказывается максимально ненадёжной, но у меня нет другого пути. Периодами я ползу, сдерживая стоны от пульсирующей боли в ноге, иногда останавливаюсь, слушаю канонаду: звучат ещё два выстрела. В остальном беспокоюсь о осколке в ноге. Спокойно, Минхо, не воспринимай стекло как инородное тело. Это твоё новое «я», новая конечность, твоё продолжение. Насколько выпирающий осколок функционален? Ну… это вешалка. Если оторвать ногу, то будет жалкое подобие булавы. Изобретаю шутку за шуткой, закрываю ими боль и тревогу. А потом, наконец, добираюсь до крыши. Выхожу на неё, опираясь на дверь.       Свежий воздух окрыляет, высота дарит ощущение полёта. Солнце немножко слепит, я привыкаю. Ветер покруче, чем был в пентхаусе, там — цветочки. Настоящее небесное буйство разворачивается на этой крыше. Наверняка камеры сейчас снимают меня, а я краснющий, потный и задрипанный. Дышу во все лёгкие, ноздри точно раздуваются по-страшному — прелестная картина для телевидения. На силу заставляю себя не дышать, как собака в жаркий день, и ковыляю к краешку. Снимаю по дороге рюкзак и кожанку, оставляя их неподалёку от себя, а сам прибиваюсь к хлипкому металлическому заборчику и лицезрею арену с высока.       Ну охуеть! — первая мысль. Пиздец! — вторая. Территория гигантских масштабов. Я вижу маленькие дома, усеянные как камешки на берегу; вижу бетонные пустыри; вижу широкополосную дорогу где-то впереди; и, наконец, разглядываю реку. За рекой другой берег. Роща. Туда добраться, и преимущество будет на моей стороне. Возможно, отыщется и еда. Белки какие-нибудь, не знаю. Тут всё сгодится.       От мыслей о еде аппетита нет никакого. Ну и хорошо, чем дольше его не будет, тем дольше я не буду заботиться о том, где достать пропитание. Тем более, вдруг оно окажется у меня в рюкзаке. Отхожу к месту, куда сбросил вещи, и сажусь на нагретую крышу. Лишних телодвижения подговаривают ногу чуть взорваться; я шикаю, но продолжаю. В предвкушении открываю рюкзак.       Плотная верёвка на метров пять, леска, пустой бутыль, спички, рабочий фонарик на батарейках, одна консервная банка со свининой, вторая — с говядиной, сухофрукты и ни намёка на спальник. Аптечка. Открываю небольшой мешочек. Стерильные бинты, эластичный бинт, йод, флакончик с чистым спиртом и обезболивающее средство в пять таблеток. По меркам Голодных Игр я почти что богач с таким набором. Только у меня нет оружия. Никакого. Даже обычного походного ножа. Вот эта беда бедовая, нож мне не для обороны нужен был, а для охоты и банального существования. Разрезать что-то, вскрыть — всякое применение можно найти было бы, будь он у меня. Ладно, найду где-то потом. Надо позаботиться о ноге. Адреналиновая пелена с мена спадает, и боль нарастает с новой силой.       Учиться лечению мне было не от кого: мама, я и Момо не лекари, знаем что-то поверхностно, потому и навыков медицинских нет. Вспоминаю, что там о первой помощи говорили в Тренировочном центре. Закатываю широкую штанину так высоко, как могу. Случайно задеваю кусок стекла, и волком рычу. От боли руки трясутся. Снимаю ремешок со штанов и цепляю его поверх осколка. Поверх рюкзака кладу стерильные бинты, спирт. Одной рукой беру флакончик со спиртом, второй потихоньку вытаскиваю стекло. Зажёвываю нижнюю губу, прокусываю её до крови, но не издаю ни звука.       Стекло не задело артерию и не раскололось в момент изъятия. Проверяю второй раз: не осталось ли чего? Вроде нет. Выдохнуть бы с облегчением, да я лью на рану спирт — и вот тут начинается веселье. Я закусываю рукав от кожаной куртки, чтобы не кричать, и на нём отпечатываются следы от моих зубов. Мне как будто ногу выжигают. Однажды я разжигал костёр в лесу, далеко от дистрикта, и полоснул по коже деревяшкой. Эти ощущения многочисленных заноз и царапин рядом с обработкой раны не стояли. Капитолий позабавится, глядя, как я давлюсь проступающими от кошмарной боли слезами. Кровь мешается со спиртом, на ране шипят пузырьки. На мне возгорание, не иначе. Прилично сил отнимает терпение. Когда всё чуть унимается, я бинтую ногу. Через время бинт надо будет заменить. Где-то сделаю остановку, а пока лучше убраться отсюда — профи могут быть уже в здании.       Ремень возвращаю на пояс, собираю свои пожитки и, хромая, едва ли не как убитый Гектор, возвращаюсь к краешку крыши. Осмотрю местность ещё разок и решу, что делать. Рюкзак оставляю на месте, похожу без тяжести. Приседаю, чтобы положить его возле плоских камешков, и замечаю: под камнями что-то блестит. Как сорока, подбираюсь поближе. Это линза отражает свет — тянусь за ней и понимаю: держу в руках бинокль. С детства мечтал о таком. Я смотрю на бинокль, бинокль смотрит на меня, и мне уже даже не жалко, что нога проткнутая и больная, и что я вообще на Голодных Играх. Ничего страшного, сбылась детская мечта — бинокль. Он потрёпанный, затюканный, как я сейчас, но рабочий, пусть линза на левом глазу с трещиной — и я не без греха (осколка в бедре). Как-то я видел на продаже в Котле бинокль, за день настрелял индюшек, гусей, кроликов, прихожу менять — бинокля нет. Его дети мэра выкупили. Мне ещё никогда так обидно не было. А я уже воображал, как буду с ним бродить по лесу, высматривать, тренировать меткость, из лука стрелять… Довоображался. Теперь объявляю себя владельцем этого заморыша. Буду эксплуатировать находку по полной.       Обхожу периметр здания и определяю стороны света: игры начались примерно в восемь утра, будем искать восток. Солнце тогда, получается, было над противоположным берегом, чуть правее. Использую бинокль и выглядываю окрестности. Выходит, далёкие роща, широкая дорога, река и близкие парковка, небольшое скопление домиков, как посёлок, на востоке; на севере — снова мелкие домики, затем бетонный пустырь, почти что свалка, а дальше — какие-то палатки, похожие на рынок. На северо-востоке от дороги идёт обрушенный мост. Через него точно не перебраться. Наверняка это конец арены. К западу от Рога Изобилия сущий сумрак: дома, шатры странные. Не буду туда соваться. Распорядители стопроцентно наплодили дома разнородной дрянью, в ином случае трибуты будут отсиживаться в них и шоу на выживание превратится в шоу о жизни в милом пригороде. Рейтинги не должны падать, трибуты должны страдать — в этом соль Голодных Игр.       На юге, через парк с редкими деревьями, располагается гигантский металлический бублик. Что там полезного могли спрятать? Еду — вряд ли. Оружие? Вполне. Может, там лук найдётся. Что, если его закинули на всякий случай? Исследовать сооружение в виде бублика надобности нет, со мной азарт играет плохую шутку. Лучше подумать о делах поприоритетнее.       Во-первых, где Сташа? Во-вторых, как мне её найти? В-третьих, как добраться до восточного берега? За дорогой, по интуиции, у реки должен быть причал. Доберусь дотуда и оценю возможности. Глядишь, и лодку получится раздобыть. Спрячу её как-нибудь, сделаю лук и стрелы — и всё оперативно. Вода и еда у меня пока есть. Проблема в передвижении. Если найду Сташу по пути к берегу — отлично. Мой план в том, чтобы перевезти её туда, а профи пусть со всеми оставшимися трибутами собачатся. Повезёт, и поцапаются так, что поубивают друг друга, мне даже делать ничего не придётся.       С чувством выполненного долга я подхватываю рюкзак, убирая в него бинокль, и иду к выходу. Слышу: голоса. Прислушиваюсь: грубоватые, низкий женский — Синерры. Профи здесь. Их же тоже учили выживать, и они следуют той же логике, что и я. Или ищут меня. Как вариант. Я оббегаю сооружение, внутри которого находится спуск, и притаиваюсь. Сколько людей пришло? Профи уже вооружены, я с ними не справлюсь. В то же время они не знают, точно ли я здесь. Могут разбрестись по крыше, а могут оставить кого-то на шухере, и я не выберусь отсюда. Ловушка.       Тут мой взгляд падает на пожарную лестницу. Она антипод надёжности и всего святого. Приметил её, когда ходил вокруг. Лестница заржавела и отвалилась, но до последнего этажа вроде дотягивала. Ага. Мне снова одиннадцать, в жопе шило, в голове — мох. В полуприсиде добираюсь до лестницы и, не раздумывая, лезу по ней вниз. Голоса делаются громче — едва успеваю скрыться, повисая в воздухе на скрипучей старой лестнице на высоте двадцати этажей.       — Я говорила, мы его не найдём, — фыркает Синерра. — Ему мозгов не хватит сюда залезть. И сил тоже. Он весь в порезах от стекла. Конченый.       — Плевать на птенчика, это высшая точка арены, Си, — встревает Нидема. — Смотри, река!       Знаю: они идут на восточную сторону. А я на южной болтаюсь.       — Да? — похоже, Балло из Четвёртого тоже с ними. — Надо сказать Падине.       — Да пошла она, — ворчит Синерра. — Тоже мне, мастер. Могла бы давно ту девчонку прихлопнуть, но вечно мажет и ноет.       — Она сторожит нас, Си, — напоминает Хоэлл.       Да, притащите ещё Халима, и компашка кровососов в сборе.       — Оставили бы её у Рога — и дело с концом. Нет же, Балло надо сделать из неё девчонку на побегушках.       — Мы из одного дистрикта, — бурчит Балло и идёт к южной стороне. Его массивные шаги становятся отчётливее. — Погодите-ка. Это что? Стадион?       Бублик — это стадион? Слово-то какое. Знакомое на слух, но чужое. У нас стадионов в Двенадцатом нет. Понятно, куда их разместил Капитолий.       — Где? — Нидема идёт ближе.       Всё, они меня точно заметят. Ветер достаточно сильный, чтобы списать скрип от лестницы на посторонние звуки, но вот движение не заметить будет тяжело.       Я спускаюсь. О, окно открыто. Выбивать не придётся — левая нога в сохранности. Тянусь носочком к подоконнику. Лестница хрустит. Печально хрустит. Устрашающе-печально хрустит. Так, что мне уже напрячься бы и прыгнуть — я оттолкнусь от ступеньки, а она подо мной проломится.       — Тс-с, что это? — Синерра волнуется. И не зря. Я у них под носом.       Момо бы прыгнула? С больной ногой, ага. Она бы задумалась для начала: вдруг Падина на последнем этаже? Или на первом? Где она стоит? Я влезу в окно, а она как возьмёт и врежет мне — не промажет, как с той девкой. Меньше думать надо. Слишком много сомнений, а я не в том положении, чтобы обмозговывать каждый чих.       Из последних сил и смелости, что осталась, я дёргаюсь и хватаюсь за оконные рамы. Здоровая нога соскальзывает, я переношу вес на больную ногу, прикусываю язык, валюсь на пол последнего этажа. Выступают слезинки от резанувших ощущений. Я наскоро встаю, оглядываюсь — чисто. Несусь к лестничному пролёту под свист летящей вниз железяки. Хочу было открыть дверь и вылететь к лестнице, но обнаруживаю, как профи возвращаются вниз. Они будут проверять этажи. Твою мать.       Насколько возможно быстро ковыляю прочь, дальше, среди бесконечных столов. Нахожу ещё один спуск. Ненамеренно делаю много шума — спешно иду с хромой ногой. Преследования не слышу, хочу попытаться себя успокоить, да неожиданно обнаруживаю — в лестнице дырища, надо прыгать. Снова. Это пиздец. Ещё один прыжок я не выношу и влетаю в стену с криком, хватаясь за бедро. Обессиленно падаю. В припадке задираю штанину — бинт в крови. Рана начала кровоточить из-за активности. Но это даже не самое жуткое, что происходит в эти минуты. Мой крик разлетается эхом, и эхо отвечает голосом Синерры:       — Это какая киса у нас тут заблудилась?       Живо вставай, Минхо! Глаза слезятся и слезятся; я карабкаюсь по стене, хромаю дальше. Они будут искать меня по этажам. Эхо не даёт точной локации, но моё местонахождение здесь им известно, а в этом хорошего мало. Моё тело изнывает от усталости, вторую дыру я еле переживаю. Стону уже без попыток себя заглушить, мне всё равно. Сердце колотится бешено — оно сейчас самостоятельно пробурит отверстие и выпрыгнет.       Я вырываюсь на улицу из стеклянных дверей и сталкиваюсь с Падиной. Органы переворачиваются, а мозг будто замораживает. Попал. Она замахивается мечом, я прыгаю в сторону, скольжу и почти визжу, как раненная косуля, отползаю.       Перед глазами наша кухня дома, проектор, передающий трансляцию. Лицо Момо разрубает напополам топором, и всё в крови. А я — я почему в крови?       Моргаю. Передо мной валится бездыханное тело Падины. У неё — топор в виске. Моё лицо, моя одежда — всё в густых алых брызгах. Рядом стоит Вивьен. Та, что из Седьмого. Она размашистыми шагами идёт к нам. Или уже ко мне? Трупы считаются?       Я считаюсь! Откуда не возьмись в ногах появляется странная лёгкость — я лечу, словно отрастил крылья, и убегаю на юго-восток. Но тогда я ещё не понимаю этого. Я просто бегу. Несусь, и в голове картинки одна за другой: поля, река, озеро, холмы, лес, я держу Момо за руку — Крис держит меня. Я вспоминаю всё на свете. Секунды прожитой жизни — всё проносится перед глазами, а когда причудливая фотогалерея заканчивается, я просыпаюсь.       В тишине. В темноте. В поту. В доме.       Я лежу на кровати из пружин. Живой. Это уже хорошо. Где я — вопрос другой. Тут воняет сыростью. У меня за спиной всё так же рюкзак. Наощупь снимаю его, нахожу фонарик, включаю. В глазах рябит от яркого света, но я скоро понимаю, что нахожусь в подвале. Есть лестница наверх к захлопнутому люку. Места очень мало из-за сваленного шкафа; пол сырой, в плесени. В подвале невыносимо жарко, воздуха крайне мало. Я снимаю с себя и кожанку, и кофту, сижу в одной майке. Голова раскалывается, состояние туманное, невнятное. Душно ещё. Сколько времени прошло? Кто погиб? Реконструирую события прошлого: с Рога Изобилия прыгаю в стеклянное здание, получаю ранение, поднимаюсь на крышу. Бегу и прыгаю, бегу и прыгаю. И вживую застаю убийство. Руки машинально накрывают лицо: теперь я чувствую стянутость кожи, шершавые, засохшие капли крови Падины. Брызги на ладонях, на штанах. А огромное пятно на бедре точно не из-за Падины.       Весь бинт пропитан кровью. Ноге бег на пользу не пошёл. Возможно, мне адреналин в голову ударил так, что я действовал машинально и не обращал внимание на боль. Зато сейчас самое время. Мне приходится обрабатывать рану заново: держу фонарик в зубах и снова лью спиртом на бедро. Ощущения хуже, чем в первый раз. Голова кружится сильнее, и после «медицинских процедур» мне приходится ещё немного полежать. Боль забирает всю энергию. Мне очень нужно какое-то волшебное средство из капитолийских лабораторий. Единожды я убежал, но такие подвиги на второй раз не проворачиваются.       Нужно средство — нужна спонсорская помощь — нужна Сташа. Цепочка простая, а я даже не знаю, жива ли она. Который вообще час? По вечерам на небе высвечивают портреты погибших, а потом играет гимн Панема. Нудятина страшная, унылая, зато отлично показывает время. Обычно «зал памяти» врубали часов в одиннадцать ночи. Стоит выбраться и проверить, не наступил ли следующий день, или я останусь в сладком неведении. Нет уж, теперь поиск Сташи целиком и полностью в моих интересах.       Я собираюсь наверх. Умываю лицо небольшим количеством воды и кушаю сухофрукты. Пробую воду для питья — подходит. Экономлю как могу. В конце концов, кое-как поднимаюсь по лестнице.       Действительно, я в одном из домиков. Стало быть, где-то на юго-востоке, куда я и бежал. На улице сумерки, никого; посвистывает одинокий ветер. Я больше не пользуюсь фонариком и тренирую ночное зрение. Постепенно привыкаю, различаю объекты. В доме нет ничего пригодного ни на разваленной кухне, ни в спальне, ни в гостиной. Даже ножей.       Я держу обещание и не думаю никого убивать, но отсутствие хоть какого-либо оружия угнетает. Накинутся дикие звери, как тогда быть? Ситуация малоприятная. Я остаюсь в домике и дожидаюсь — включат ли гимн. Если и включат, а в «погибших» не будет Гектора и Кристы, значит, я проспал целые сутки. Вряд ли, конечно, этот исход возможен, но ничего нельзя отрицать. Если гимн не включат и начнёт светлеть — поздравляю, Минхо, теперь ты не узнаешь, жива ли твоя напарница и где её искать.       Сплоховал я тогда, в Капитолии, когда не обговорил с ней момент вынужденного союза. Мы с ней говорили только о чём-то отвлечённом. О Двенадцатом, о Котле, о детях в школе. О воде. «Мама говорит: хочешь выжить — найди воду», — сказал ей я. Вот куда она могла пойти, если выжила. К той реке. Дождусь первых лучей рассвета и пойду на солнце. Не прогадаю.       У меня с определением времени беда, но вскоре после моего твёрдого намерения на заре идти к воде, начинает звучать гимн. Я выглядываю из окна. Гектор, Криста, Падина, парень из Седьмого, девушка из Девятого и девушка из Пятого. Всё. Это первый день. Сташа жива. Я выдыхаю. По приезде в Капитолий не мог даже представить, что буду беспокоиться за эту рыжую воровку. От неё сейчас зависит моё благосостояние — это не дурацкая забота, а трибутская выгода.       Оставшуюся ночь я провожу за размышлениями. Сна всё равно ни в одном глазу. Вивьен убила Падину, но сама она всё ещё жива. Присоединилась к профи? Синерра не в восторге от Падины, навряд ли она стала бы мстить Вивьен. Да и во время тренировок профи всё вились вокруг этой девочки из Седьмого. Она настоящая рубака. Эпизод с пробитым черепом не забывается, не снимается, как наваждение. Я заметил, как исказилось Падинино лицо, каким уродливым оно стало в момент смерти. Месиво на лице Момо не было противным. Не таким гадким. В чём разница, если способ убийства один и тот же?       Перед выходом я ещё раз меняю бинты. Под чириканье ласточек иду по пустой улице. Почти что холмы — на открытой местности один-одинёшинек, прятаться толком негде. Чем дальше я иду по райончикам, тем больше сомневаюсь, что смогу найти животных, на которых можно было бы охотиться. Закончатся консервы, и я не смогу питаться. Вполне может быть и такое, что распорядители лишили всех трибутов источников питания. Еду придётся искать готовую, на арене. Честно, мне трудно додуматься, где искать альтернативную еду вроде консервированных продуктов. Это потому, что я не могу представить, кто в заброшенном городе живёт. В лесу просто: звери. Я себя ассоциирую со зверьми. А тут кто? Предположений нет. Мне ещё минимум два дня на разгон и нож нужны. Сделаю лук — станет полегче морально, а пока напряжение сковывает все мышцы.       Рана всё ещё ноет, но я чувствую себя лучше. Покой пошёл на пользу. Будь я дома, то почти неделю бы отлёживался в спальне, чтобы полностью восстановиться. Хотя мама всегда называла меня выносливым. Что ж, она права. Не всякий человек может пробежать столько с кровоточащей раной в ноге.       Высокое здание служит неплохим ориентиром. Я про себя нарекаю его Вышкой. От Вышки я отхожу на километров шесть, и чем дальше я двигаюсь к берегу, тем меньше она становится. Смехотворно-незначительная. К обеду меня встречает широкополосная дорога. Вижу табличку, написано «Магистраль». Вон оно как. За Магистралью река. А на самой дороге куча машин, уткнувшихся друг в друга. Я проверяю парочку в поисках ножа, но нахожу только ещё одну бутылку с водой. Жаловаться нечего, и я кладу ценную бутылку в рюкзак.       Я пересекаю Магистраль и достаю бинокль. Берег высокий, но отлогий. Спускаться удобно, он ещё и каменистый. Рассматриваю его линию и на юге обнаруживаю несколько разрушенных будок, лодок на суше и деревянный причал, как на озере в Двенадцатом. Крис быстрее меня научился плавать. Да и из меня пловец до сих пор неважный.       Иду вдоль по Магистрали на юг, напевая в голове одну из бесчисленных песенок. «Баллада о Билли Бэнксе» рисовала длинный берег с семейным домиком на нём. Будучи мелким, я хотел посетить дом Билли, но побаивался: ничего хорошего с главным героем истории не стало.

Давным-давно у берега жил Билли Бэнкс, Он дружен был, любим, един со всей семьёю. И музыку любил наш Билли Бэнкс: Он музыку считал своей душою.

Не сыщешь лучше для баллады сей начало, Чем озорство у берега детей. Их музыка полей не так прельщала, А волн треск казался всех милей.

      Текст мне был чужим, а вот Момо балладу обожала. Во многом в последние годы я напевал песню, считая её нежным воспоминанием и отголоском. Под «Билли Бэнкса» идти становится не так скучно.       С трапезой тяну до последнего. Сначала разберусь с лодкой и посмотрю, не оставила ли моя вороватая напарница следов. Я аккуратно спускаюсь по берегу, пропуская несколько попыток свалиться из-за хромой ноги, и обхожу развалины крадучись. В прибрежной хижине кто-то может притаиться, пускай я и не слышу посторонних звуков. За полдня мне не встретился ни один трибут: то ли хорошо заныкались, то ли что. К хижине подхожу сзади и в окнах разглядываю внутренности. Пусто, вроде как. Подкрадываюсь к лодкам — и там никого. Я первый кто добрался? Да ну.       В реке я ещё раз умываюсь и стираю с кожаной куртки кровь. С кофты уже бесполезно — въелась. Спасибо за узор, Падина, гори в аду. Делать всё приходится на скорую руку, как никак, я безоружный и на открытой местности. К сожалению, с пацифизмом сюда заявился я один.       У большинства лодок сгнили доски. Сносная бледно-зелёного цвета — вроде как выдержит двоих. Я её, бедную, досматриваю, как тех препарированных лягушек, и мучаю, тыкая везде, где материал кажется непрочным. К ней бы ещё весло нормальное найти. В лодках нет, и я ухожу в хижину. В ней стоит вонь, которую на улице не слышно. На столе валяются тушки испорченных рыб. Запах знакомый, терпеть его могу, но он отвлекает. Я кое-как нахожу весло.       И ломаю его, потому что бью им трибута, ворвавшегося в хижину за мной.