нежность вызывает привыкание

      глухой тенью муторная осенняя скорбь по чему-то необузданному наваливается на казань тяжелым грузом, и касается сразу всех жителей, невежливо проникая под слои одежды и кожу, вваливаясь сквозь ребра в сердца, как к себе домой. она течет по венам густой кровью и наливает глаза слезами. слезами, которые потом вытекают реками и впадают в моря и океаны, состоящие из людской хандры, холода и одиночества. в такие дни стройные казанские пятиэтажки жмутся друг к другу, растерянно моргают глазами-окнами и шепчутся множеством мышей в стенах.       под ногами талый снег сбивается в комья у тротуаров и кромках луж, размокая и превращаясь в слякоть — это ранние следы зимы, напоминающей о себе еще за месяц до ее настоящего наступления. это следы заканчивающегося на печальной ноте года. в такие моменты хочется ветром забиться в громоздкие стены, навестить мышек и приютиться в каком-нибудь углу. раствориться в слоях бетона, штукатурки и краски, чтобы ничего тебя больше не тревожило. и нет тебя, и никогда больше не будет. ты останешься в сердцах и мыслях людей размытым бесформенным пятном. а потом пропадет и оно. сотрется, как стираются кофейные разводы на старой кухонной плите.       семнадцатилетний валера рассеяно смотрит на пепельно-серое небо сквозь призму беззаботности и банальной, детской инфантильности. глубинные проблемы вроде вселенской печали и одиночества его еще не касаются, и он безбожно рад возможности видеть в небе не разлагающуюся тушу человечности, а забавных, выстроенных в кривой ряд, черепах. он сидит на сырой скамейке, весело щелкает семечками и не заботится о ценностях жизни.       одолелый тяжестью юношеского максимализма вахит задумчиво пялится в асфальт, испещренный черной шелухой. его мысли тоже выстраиваются в причудливый ряд, подобно валериным черепахам. на его кроссовок пикирует кожура от семечки.       с вахитом валера познакомился в средней школе. тогда он уже три месяца с гордостью носил звание «турбо», честно заработанное после вступления в группировку. стать частью чего-то большого и сильного было уделом мечтаний тринадцатилетнего валеры. вступить в группировку значило приобрести опору и защиту.       он робко мялся у доски, засунув руки в карманы — лопоухий бритый мальчик с выразительными,"умными" глазами. валера откинулся на спинку стула и пронзил его скептическим взглядом. нежилец, подумал он, когда мальчик представился вахитом и тихо уселся на свободное место — через ряд от валеры.       нежилец вахит оказался творческим и смышленым мальчиком. очень часто он участвовал в различных школьных мероприятиях, рисовал стенгазеты и коллажи, хорошо понимал гуманитарные предметы и имел заслуженный авторитет среди педагогического состава. его смешные картавые «р» врезались в стены и с бешенной скоростью отлетали от них обратно рикошетом.       одноклассникам вахит не понравился. валера заметил это сразу, когда мальчишки в его классе, едва не выворачивая шеи, проследили за его маршрутом от доски до парты, желая просверлить в нем отверстие размером с виноградину и убедиться, что вахит это самое желание уследил. вахит не уследил.       он перевязывал шнурки на сменной обуви, когда одноклассники толпой налетели на него, как чайки. месяц они испытывали его на прочность, мучали слишком заметными перемигиваниями, слишком громкими смешками и слишком выразительным шепотом. шумная лавина рук-ног-голов накрыла его, помялась на месте и исчезла, как исчезают волны на синем море. вахит обессиленно распластался на голом полу, облизывая солоноватые, разбитые губы. кровь запачкала его пальцы, когда он осторожно коснулся саднящего носа.       валера застукал его — вахита — в раздевалке, пытающимся ровно встать на ноги. картина удручающая: рубашка вахита была помята и изуродована алым, пиджак остался валяться на полу, а красный, пионерский галстук едва держался на шее. и валера был готов волком завыть от резкой жалости, которую вызывал избитый и корчащийся от боли вахит. он раздраженно сплюнул на пол и прошагал к скривившейся фигуре спереди.       так у универсама появился новый член, а у вахита — семья и второе имя «зима», которое стало до изнеможения и боли в костях родным. валера был горд и радостен за своего подопечного, который со следующего же дня остервенело стягивал красное знамя с шеи и стремительно съезжал со звания хорошего мальчика. учителя разочарованно поджимали губы и говорили, что он — вахит — попал под плохое влияние, а валера разгневанно строил им рожи за спиной. они были детьми и были счастливы.       а через год у валеры появилась девушка. именно девушка — нежная, в меру скромная, смешная и милая. она понимала шутки, не обижалась и была «своей в доску». валера рядом с ней становился сам не свой. голос делался по-детски писклявым, а уровень внутреннего возгорания увеличивался до метки извержения вулкана. он краснел, когда она целовала его в щеку и честно рвал ей цветы с клумб.       вахит к его пассие относился со скепсисом и неким призрением. он даже в какой-то степени ревновал — нет, конечно, без этой бабской херни с делами любовными, нет. чистая, пацанская ревность. обидно было, что друг, с которым ты проводил все свое свободное время неожиданно начинает проводить его с кем-то другим, и не просто с кем-то, а с девушкой! однако он честно выслушивал все валерины восхищения, искренне стараясь за друга порадоваться. потому что валера был счастлив.       продлились эти недоотношения недолго — она сказала, что «вялые цветочки с чужой клумбы — это не любовь», и гордо ушла восвояси, проехавшись густой косой по валериному носу. и тогда валера решил, что отношения — сугубо дамская хрень, не предназначенная для серьезных пацанов, а значит, и для него тоже.       спустя еще три года валера огрубел, сделался нелюдимым и хмурым. и редко он позволял себе вылезти из набитого годами образа сурового уличного пацана, чтобы как сейчас, сидя на скамейке и щелкая семечками, любоваться оскалившимися черепахами из облаков, отдаваться беззаботности и отплывать в период четырехлетней давности, когда его называли дурным примером, а вахита — хорошим мальчиком.       вахит рядом серьезно молчит, и только спустя несколько минут, когда небо истлело до темных оттенков — ночь уже была порядком длиннее дня — резко встал с места, чтобы попрощаться. валера от неожиданности даже подавился семечкой.       и заглядывая в его темные, выразительные и ясные глаза, валере хочется что-то сказать. что-то, что кажется до ужаса важным — однако то, что он должен был сказать, на ум не приходит, и он отделывается простым:       — давай, до завтра.       следующий день проходит нарочито медленно (когда следовало бы наоборот) и скучно. сборы тянутся сквозь завесу осеннего холода. все возраста уставшие, ленивые и сонные, желающие поскорее вернуться в теплую кровать. в воздухе витает атмосфера изнеможения и печали, а усугубляет ситуацию серьезный и молчаливый вахит, задумчиво простоявший почти все сборы. валера под тяжестью неизвестной ему вахитовой горечи суетится и не может найти себе место, и это сподвигает его на отчаянный шаг. мысленно звенят друг о друга стеклянные рюмки, наполняясь противной водкой.       он отлавливает вахита в конце сборов, подловив его за локоть — даже сквозь одежду ощущаешь его худобу.       — сильно торопишься? — спрашивает валера, а сам нетерпеливо переминается с ноги на ногу, сильнее сжимая чужой локоть.       — ну так-то нет, — вахит преспокойно пожимает плечами и на удивление выглядит совсем обычно и просто, как будто несколько минут назад не убивался по чему-то своему, неосознанно накрывая полотном задумчивости весь универсам.       — давай ко мне, выпьем, — валера щурится, — ты сегодня шибко напряженный. всех пацанов мне миной своей угрюмой расквасил.       — обычный, — вахит забавно смаргивает и, наконец, вырывает свой локоть из валериного хвата, — пошли.        у валеры дома тепло и комфортно. здесь царит бардак, который валера прозвал творческим беспорядком, и витает атмосфера гордого одиночества — валера съехал от родителей в эту квартиру несколько месяцев назад. ему она досталась в наследство от деда, чему он был премного рад и благодарен. вахит эту квартиру знает вдоль и поперек.       они располагаются в тесноватой, валериной комнате с просиженным диваном и низким, кофейным столиком перед ним. боязливо опустошая первую рюмку, валера, наконец, спрашивает:       — так а че с тобой случилось-то?       вахит молча выпивает водку и морщится, пряча лицо в сгибе собственного плеча.       — что надо, то и случилось, — сквозь сцепленные водкой зубы бормочет вахит, — чего пристал-то, как банный лист к заднице.       — нет, ну правда? — валера непонимающе разводит руками и падает на спинку дивана, сбитый с толку вахитовским пессимизмом.       — ничего не случилось.       свои вторые рюмки они выпивают молча. обоим пить не нравится, особенно валере — определенно дурацкий предлог задушевно перетереть ни о чем с вахитом.       по телу приятно жгучее тепло проходится ласковым касанием. третьи рюмки проходятся легче и ненавязчиво развязывают язык.       — какой твой самый большой секрет, турбо?       совсем не этого валера ожидал от вахита сейчас. этот вопрос выбивает его из колеи еще больше, и ему надо поднапрячься, чтобы как-нибудь на него ответить.       каким может быть самый большой секрет валеры? самый громадный и самый тайный — который никому-никому, только себе и, с натяжкой, вахиту.       — я боюсь, ваха, — валера шмыгает носом, и наливает себе четвертую, — пиздец как.       — чего это?       — да всего, — валерин язык заплетается. он старается выражаться правильно, — всего боюсь. общества, взглядов, разговоров. будущего. страшно осознавать, что мы, ну, если правде в глаза смотреть, никуда не двигаемся. я же ничего не делаю, совсем. школу с горем пополам закончил, а дальше что? — валера опустошает еще одну рюмку, жмурится и продолжает, — у меня ж будущего нет никакого.       валера смотрит в растрескавшийся потолок, и думает, что слишком рано смешные черепахи сменились чередой боязней и страхов. что могло в нем поменяться за один день — неясно. то ли юношеский максимализм воздушно-капельным путем передался от вахита ему, то ли осенняя хандра своенравно улеглась ему на плечи. валера не знает, но думает, что чем бы то ни было — все причины для глубинных рассуждений неуместно скучные и совсем неважные.       — а ты?       — ммм…— вахит тянет гордую паузу, не решаясь налить себе еще немного, для смелости, — а я нежности хочу, турбо.       валера смотрит на него, как на идиота, и понимает, что идиот здесь один, и это он — валера. потому что фраза, произнесенная вахитом, относится к тому ряду фраз, которые значат намного больше, чем кажется впервые. он смотрит на вахита, старательно пытаясь поймать его взгляд, прочитать в этих глубоких-глубоких глазах трактовку странных слов. валера тяжело вздыхает и тянется к пузырю, чтобы налить себе пятую рюмку.       валеру сводит спазмом и тошнит проспиртованной желчью. похмелье неприятно бьет в голову и он, измученный болью в животе и легких, в сотый раз обещает себе никогда больше не пить. горло садняще разрывает рвота.       когда валера, пошатываясь, покидает ванную комнату, вахит уже своевольно переодевается в валерины вещи. вчера он остался на ночь — решил, что налитого алкоголем валеру одного оставлять нельзя, а сам он, выпивший не в пример меньше, все равно не хочет возвращаться домой, где глубинная тоска не дает покоя.       валера так и замирает в дверном проеме. тело вахита — измученно тонкое и болезненно худое — кажется почти фарфоровым и бархатным в темноте спальни. он сам — весь вахит — по-девичьи хрустальный и очень хрупкий, кажется причудливым изваянием, неуместно красивым и драгоценным посреди валериных разрух. и почему избитое тело лучшего друга выглядит отягощающе привлекательным, валера не хочет думать. длится это художественное наваждение всего несколько секунд — вахит натягивает на себя валерин свитер, и вымученная скульптура его тела скрывается с глаз долой — но валере кажется, что он любовался ею целую вечность.       он по-дурацки лыбиться в дверном проеме, когда вахит замечает его неуместно торчащую фигуру.       — ну че ты? — вахит приближается, по прежнему серьезный и хмурый, — оклемался, пьяница?       вахит застревает в проеме напротив него, и валера поспешно кивает. он смотрит в чернеющие дыры вахитовских глаз, ловит в них свое отражение и пытается найти звезды в опустевшем космосе зрачков.       осознание отрезвляюще ударяет в голову, когда валера понимает, что единственной звездой, которую вахит так тщетно пытался поймать, был он — он сам, валера туркин, по кличке турбо, с нелепыми кудрями и щенячьими глазками. и грубыми, не привыкшими к нежности руками.       дверной проём становится для них воротами между раем и адом, в который они стремительно проваливались, потому что то, что произошло сейчас, ангельским поступком назвать совершенно точно нельзя. и пацанским — тем более. квартира валеры становится содомом, а он — его безбожным ангелом, сжимающим чужие скулы с несвойственной и неумелой лаской.       валера потерянно отстраняется и виновато кусает губу.       — валера...— шепчет вахит,воровато оглядываясь,как будто кто-то мог их застукать.       валера не привык к нежности, но он постарается.