Side by side

«Надо искать сильных,

лояльных товарищей

и оставаться вместе,

как сардины в банке.»

— «The Walking Dead», Абрахам Форд.

      Кто же знал, что внизу их будет ждать крутой склон и поросшая травой котловина от баллистики? Правильно. Никто. Поэтому когда скользкая высокая трава прогнулась под тяжестью их тел, безумцы-акробаты покатились вниз и вниз, и вниз…       В какой-то из книжек Сонхва, которых у того было несчётное множество, Уён читал, что в человеческом теле около двухсот восьми костей. Избитый смоченными росой стеблями и прокатившийся добрых несколько метров по неровной земле вниз Уён почувствовал их все. Каждую косточку, даже самую крохотную. Финальным штрихом их сумбурного падения, длившегося считанные секунды, но показавшегося часовым спуском по экстремальной дорожке, оказалась возвышенность над воронкой. Уён пытался затормозить ногами, но план провалился, и подлетев вверх, он рухнул на землю со звуком сомнительного шлепка. И всё бы было сносно, вполне себе, ничего же такого, кроме, кажется, сломанных рёбер и парочки ушибов да вывихов, не приземлись на омегу сверху добротные сто килограммов живого веса, сосредоточенного в крепких, как камень, мышцах.       Лучше б я сдох, думает он себе, на грани обморока рассматривая чёрное, полное звёзд небо над собой. На Уёне лежит Сан, и его тяжелое тело омега не в силах даже растолкать, не говоря уже о том, чтобы сбросить с себя. Где-то вдали слышны холостые выстрелы и ругань. Хорошо, если эти трупоядные отморозки не пойдут их искать. Последнее, чего бы Уёну хотелось, это оказаться чьим-то поздним ужином. Перспектива быть раздавленным грузным симпатичным альфой нравилась ему всё больше, пока Сан не застонал болезненно, подавая признаки сознания.       Альфа неуклюже и медленно расправляет руки, впивается в сырую землю пальцами и снова болезненно мычит. Уён вспоминает о его плече и в голове его — уставшей и замученной — мелькает тревожная мысль, что подбитое плечо Сана могло перерасти в серьёзную травму. Чон осторожно, не без ощущения, что каждое сухожилие, связка, мышца в его теле задеревенели от боли и холода, поднимает дрожащие руки и трогает Сана за шею, задевая короткие волосы на затылке. Голова Чхве лежит где-то в районе уёновой ключицы, и омега чувствует, как напрягается челюсть Сана, как сильно он сжимает зубы, как меж них застревает звук боли.       — Блядь… — первое, что говорит Сан, едва приподнявшись над омегой. Уён не хотел бы видеть себя со стороны, у него явно бывали дни лучше. Однако в голосе Сана он слышит обеспокоенность и это трогает. — Ты цел?       — Было бы гораздо лучше, если бы я приземлился на тебя, — вымученная улыбка, наверное, выглядит так жалко, что правда было бы лучше где-то по дороге сюда откинуться и больше не позориться.       — Кажется, я отключился, — Сан прикладывает больше усилий и поднимается, но всё ещё не встаёт, нависая над омегой. Уён, зачем-то, всё ещё держит свои руки у Сана на шее. — Ты не сломал ничего?       — Да нет вроде бы, — Уён вдыхает глубже, наконец-то освободившись от давящей тяжести. Прикрыв глаза, он переводит дыхание, прислушивается к своему ноющему телу. Всему ему делается резко очень холодно, стоит Сану приподняться.       — Класс, потому что мне, кажется, повезло меньше, — Сан морщится от боли. Уён вспоминает, что его руки в самом неожиданном месте, и наконец-то убирает их, прижав чуть ли не испуганно к своей груди.       Сан включает фонарик на ремне рюкзака, и Уён прячет глаза от яркого света, но смотрит на альфу через щели между пальцев. Чхве некоторое время просто смотрит на Уёна, постепенно привыкающего к свету, а после, кряхтя и ругаясь, сползает с него и встаёт на ноги, пошатываясь от усталости и боли. Винтовку он либо выбросил на крыше, либо потерял по дороге в это милое укромное местечко. Всего его помяло и размотало, но Уён уверен, что выглядит ничем не лучше.       — Вставай, — Сан протягивает ему руку и морщится от боли, следом хватаясь за плечо.       — Я тут полежу, — Уён раскидывает руки вдоль тела. — Небо такое красивое. Холодновато, правда, но лучше, чем вся эта хуйня. На хуй, короче.       — Ты серьёзно? — Сан вскидывает брови, попутно всё растирая плечо.       — В самом деле, — омеге хочется расплакаться прямо тут. — Надеюсь, я ног от холода не чувствую, а не потому что сломал все позвонки.       — Будешь долго на земле лежать — застудишь спину и всё остальное.       — Что ты имеешь в виду под «всё остальное»?       — Будто ты и сам не знаешь, — Чхве закатывает глаза. — Поднимайся и пошли отсюда, пока нас не нашли.       — Чисто теоретически ты можешь лечь рядом, — Уён продолжает бездействовать. Вставать ему не хочется. Этот пятикратно ебаный день отнял у него тягу к жизни. С него хватит уже. — Если притаимся, нас даже не увидят здесь.       — Звучит романтично, — Сан усмехается. Красиво, но замученно. — Но вынужден отказаться.       Уён вздыхает. Так тяжело, что в этом ощущается бренность всего бытия: от начала времён до конца. Вот настолько он заебался. Упираясь локтями в сырую землю, омега приподнимается, убеждается в том, что его нижние конечности всё ещё работают и просто замёрзли. Он берёт Сана за руку и старается весь свой вес на него не взваливать. Оказавшись на ногах, омега хлопает себя по карманам и скидывает с плеча рюкзак. Замок цел, пластмассовые зажимы тоже, ничего ценного из богатого внутреннего мира потеряно не было. А вот Люси не наблюдалось.       — Моя бита! — хрипит он, хотя явно хотел продемонстрировать иную интонацию.       Сан, шатнувшись, подсвечивает пространство вокруг, пока Уён продолжает обследовать свои пожитки на предмет других потерь. Чхве, ковыляя, отходит на пару шагов и вытягивает Люси из зарослей травы — всю позеленевшую и нацеплявшую стеблей. Сан передаёт её Уёну, и тот дарит альфе косую улыбку.       Они осторожно, не спеша, без резких движений выбираются из котловины, помогая друг другу всем, чем только могут. Со стороны радиостанции не слышно угрожающих звуков. В одном из выбитых окон на верхних этажах виднелся ореол от костра, но когда они выбрались из ямы — он потух. Часов у них при себе не было, да и время в последние одиннадцать лет потеряло свою важность за пределами цивилизованных КЗ. По ощущениям дело шло к полуночи, они и правда торчат тут слишком долго.       Сан предлагает идти в обход, не светиться в тех траншеях, что они проделали своим эпичным полётом вниз. Уён не возражает. В процессе побега из воронки он обнаружил, что порвал штаны и виднеющиеся из дыр колени мало того, что ужасно мёрзли, так ещё и саднили от ссадин. Куртка была вся в грязи и травяном соке, в волосах затерялась парочка приличных комьев земли, но, к счастью, всё рёбра и остальные кости точно были целы. Спина и задница ныли от удара о землю, но с этим можно было жить. Уён, как часто бывало уже, идёт позади Сана и вот альфу он сверлит взглядом внимательным, насколько может себе позволить в полумраке. Сан прихрамывает и держится за плечо. Он абсолютно точно выбил его. Стрелять в таком состоянии ему не стоит. Вся одежда альфы покрылась грязью, трава до сих пор торчала из ботинок, карманов и из-под ворота куртки.       Нужно найти Чонхо и Ёсана, а потом попытаться наконец-то выбраться отсюда и, может быть, где-то заночевать. Уён мечтал о большем, но был бы рад даже паре минутам крепкого сна. В нём действительно не осталось уже ничего. Он чувствует себя выжатой половой тряпкой, брошенной сохнуть на полуденном солнце в летний зной. Судя по молчанию и медленной походке Сана, Уён сделал вывод, что тот чувствует себя примерно так же.       — Извини, — бурчит Уён много позже, когда они выходят на пустырь у разрезанной и скрученной сетки-рабицы. На земле виднеются свежие следы от машинных колёс.       — За что? — Сан разворачивается к нему. Он прижимает руку к телу, чтобы лишний раз не тревожить плечо.       — За то, что скинул тебя с крыши.       — Иначе нас бы застрелили, — Сан делает шаг к нему, подсвечивая фонариком крохотный метр пространства вокруг них. — И потом сожрали.       — Да, но… — Уён вздыхает, поднимая на Сана взгляд. Альфа выглядит чертовски задолбанным. Побитый, грязный, взлохмаченный, но… живой.       — Я должен быть тебе за это благодарен, — Сан давит улыбку. Снова такую усталую, но расслабленную, добрую. Его глаза обращаются полумесяцами. Это, думает Уён, очень мило.              Уён открывает рот, чтобы высказаться на этот счет, но странный рёв позади его отвлекает. Омега резко оборачивается назад, и они оба замирают в свете фар, как выбежавшие на дорогу животные. Видавший виды пикап, выкрашенный краской из баллончика под военный камуфляж, едет прямо на них. На бампере спереди замотана колючая проволока и в свете жёлтых покоцанных фар виднеются гниющие ошмётки плоти.       Сан уже тянется к пистолету в кобуре, но машина тормозит прямо перед ними и из кабины высовывается взлохмаченная голова молодого альфы. Ему лет восемнадцать, не больше.       — Это ваши друзья? — кричит он, но адресует кому-то в кузове. Вскоре оттуда показывается белое, как бумага, лицо Чонхо. Он только кивает пацану, и тот поворачивается к замершим в свете фар, Уён не побоялся этого слова, придуркам.       — Чонхо? — только и выдавливает из себя омега.       — В машину. Бегом! — командует парень и специально выжимает педаль газа, заставляя мотор рычать громче, чтобы новые пассажиры поторопились.       Уён помогает Сану забраться в кузов пикапа и, не обращая внимания на внезапную тишину в машине, забирается туда сам. Первым он видит мальчонку-омегу, всего чумазого и сопливого. Простуженного уже не первый день, судя по тому, как выделялся на его личике красный-красный нос. Но потом, метнув взгляд к другой половине кузова, у Уёна сердце пропускает пару тревожных ударов, и он едва ли не падает лицом вниз, теряя равновесие из-за резкого рывка.       Они выезжают сквозь покорёженные импровизированные ворота в заборе.       Уён ползком подбирается ближе к бледному, словно молоко, Ёсану. Холодный пот лихорадки покрывает его красивое лицо и от изломанных в гримасе боли бровей у него на лбу останутся морщины. Чонхо сидит рядом с ним и поливает жуткую кровоточащую рану на ноге антисептиком. Прямиком из бутылки, не жалея. Уён трогает Ёсана за лицо, надеясь посмотреть ему в глаза, услышать его голос. Сердце от страха забивается ему в горло комком, и опустошённые кишки вновь скручивает такой спазм, что хоть выплюнь их к чертям собачьим.       — Капкан, — коротко говорит Чонхо, стирая кровь чистым бинтом. Неподалёку валяется разорванный кожаный ботинок Ёсана. Дыры от острых зубьев капкана пробили материал.       — Ему нужны антибиотики, — комментирует всё происходящее ребёнок, следом громко сморкаясь за пределы кузова.       — А ты вообще кто? — Уён слишком ошалел и устал, чтобы уловить всё происходящее, поэтому только сейчас удосужился спросить.       — Я Ечан, — буднично говорит малой, вытирая нос повязками на руках. — В кабине мои друзья — Сумин и Хантер.       — Клёво, — Уён не в силах вникать. Его мозг болит. Ёсан перед ним истекает кровью. Сана не слышно. Стоп. Сана не слышно!       Уён оборачивается назад и видит, что альфа уселся прямо на пол, вытянул длинные ноги и… отрубился. Так быстро? Он вообще нормальный?!       — Малой, смотри за этим парнем, — Уён указывает на Сана. — Если грохнется — полетишь за ним.       — Не указывай мне! — бурчит Ечан, но на всякий случай подсаживается поближе к Сану. — И я не малой…       Уён на детское возмущение никак не реагирует. Он скидывает с себя рюкзак и за пару быстрых движений выуживает оттуда аптечку. Чонхо не говорит ни слова. Его бледная физиономия пугает Уёна до усрачки, — он никогда его таким не видел. Однажды Ёсан поймал пулю и сам вытащил её из себя, валяясь где-то в подворотне, окружённый крысами, мусором и орущими зомбаками, но Чонхо тогда с ними не было, поэтому всю дозу несоизмеримого ахуя пришлось вынести на себе Уёну. Они оба привыкли думать, что родились в рубашке и только кара небесная способна их если не погубить, то сильно покалечить, но оказалось, что ржавый капкан тоже вполне себе способен подкосить Кана до обморока.       — Вы же делали прививки? — Уён разматывает бинты и пропитывает их антисептиком, потом протягивает их Чонхо, чтобы наложить поверх раны.       — Это было сто лет назад, — хрипит в ответ Чонхо. Он нервничает, у него трясутся руки и зуб за зуб заходит. Не от холода, уж явно.       — Та-а-ак! — Уён роется в минимальном арсенале своих лекарств, но вздыхает с облегчением, когда находит последнюю склянку антибиотиков. Её ему когда-то подкинул Сонхва. Как иронично-то блядь.       Они заливают лекарством саму рану, потом накладывают повязки из чистых бинтов. Заливают лекарством и самого Ёсана, чтобы наверняка не дать никакой заразе его добить. Рана-то вышла не такая глубокая, как могла бы быть, если бы не ботинки. Куда бы их ни везли эти малолетки, должно найтись место и инструменты, чтобы зашить Ёсану ногу и довести перевязку до ума.       Уён гладит Ёсана по голове, несколько раз целует его в лоб сухими губами и ловит на себе странный взгляд Чонхо, всё такого же бледного и ошалевшего. Если это случилось по вине Чхве, то Уён готов пристрелить его сразу же, как машина затормозит. Без сожаления.       — Как это произошло?       — Под ноги не смотрел, — комментирует снова Ечан. Уён бросает на него взгляд и вскидывает брови. Сонливость так невовремя окатывает его, отчего перед глазами ощутимо плывёт, но детское личико он видит почти чётко. У пацана шрам на лбу и вид очень болезненный.       — Мы перебрались через завал, — Чонхо говорит тихо и с такой болью в голосе, что Уён ощущает это на себе физически. — Я ушёл вперёд, а он… В общем.       — И ты не помог ему?       — Он не хотел.       — Пфф-ф-ф! — Уён хмурится и отворачивается от альфы, больше не желая с ним разговаривать. Чонхо виновато вжимает голову в плечи.       Уён стирает с лица Ёсана пот чистой тканью, хотя его собственные пальцы всё ещё отдавали зеленой и под ногтями накопилась земля. Мысль о сне показалась теперь непозволительной роскошью. Как он может спать, когда с Ёсаном случилось несчастье? Он знает, что сейчас ничем не поможет ему, но… Может быть, останься они все вместе, этого бы вообще не случилось. Сколько Уён помнил, он всегда беспокоился о Ёсане больше, чем о себе, хотя они оба прекрасно справлялись по одиночке, были сильными, самостоятельными и смелыми малыми. То пулевое ранение уложило Ёсана в постель на месяц, в течение которого он и сблизился с Сонхва и наломал дров, но это не было так важно. Вообще всё это не так важно, как его жизнь. Для Уёна, потерявшего свою семью так давно, что уже едва мог вспомнить их лица, Ёсан был родным.       К беспокойству, так не кстати, присоединяется инфернальный страх. Давно забытый друг, которого Уён запер где-то внутри себя на сотни замков, чтобы наконец-то победить все свои кошмары. Дрожь сковывает ему пальцы, замирающие на бледном лбу Ёсана. Чон боязливо проверяет, а дышит ли Кан вообще, хотя, кажется, вполне себе ощущал, как двигается его грудная клетка. Он ведёт ладонью по спутанным волосам Ёсана, после прижимается носом к его взмокшему виску и закрывает глаза, стараясь отогнать собственный ужас обратно в те тёмные углы своего сознания, откуда он вылез. Перед глазами навязчиво мелькают размытые картинки прошлого — такие болезненные и страшные, что омеге на секунду кажется, будто ему снова едва исполнилось столько же, сколько тому сопливому пацану у него за спиной. Будто мир начал рушиться снова. Будто вся его жизнь разрушилась вместе с ним.       — Эй, — голос Ёсана слабый. Уён дергается и отстраняется от него. — Ты хочешь меня убить?!       — Ёсани! — выдыхает с облегчением Чон, целуя друга в лоб, но не лезет с крепкими объятиями.       — Ты живой, — Ёсан слабо бьёт его по руке. — Живой, чтоб тебя!       — А ты какого хрена натворил? — Уён улыбается, смотря ему в глаза. Чонхо не решается лезть, но Чон замечает, как бледность отступает от его лица.       — Осечка вышла.       — Из-за тебя у меня будут седые волосы, — Уён указывает на свою голову.       — Я вижу там только грязь, — Ёсан закрывает глаза и вздыхает, после чего морщится от боли. — Ввожу ещё одно правило: не наступать в капканы!       Уён и Чонхо посмеиваются, а Ечан хватает Сана за плечо на крутом повороте и хрипло хихикает, после чего закашливается и сплёвывает мокроту в сторонку.       — А куда мы едем? — Уён смотрит по сторонам, но в темноте ничего не видать. Сквозь рёв мотора пикапа не слышно остальных звуков в округе.       — Скоро узнаешь, — малой цокает, когда вновь приходится держать отрубившегося альфу за плечо. — Какой здоровый! Сам его держи!       — Эй, я же сказал тебе, — Уён щурится на пацанёнка. — Уронишь — следом полетишь.       — Он тя-жё-лый! — кривляется мальчик, тыкая Сана пальцем в больное плечо. Альфа громко стонет от боли. Уён обменивается взглядом с Ёсаном.       — Меня баюкать не надо, — отшучивается Кан. — Можешь оставаться рядом, только если у тебя есть волшебное средство, чтобы, блядь, исцелить мою ногу!       — Мы не в видеоигре.       — Тогда пошёл отсюда, — Ёсан пытается толкнуть Уёна, но у него ничего не получается.       — Седые волосы и разбитое сердце, запомни! — Уён кривит моську и отползает в сторонку, чтобы сесть рядом с Саном.       Остальную часть пути они едут в тишине.       

•| ━━━━━━━❪✇❫━━━━━━━ |•

      Спальню заливает солнечный свет и по ковру мелькают тени пролетающих за окном птичек. В теплоте хрустящего белого одеяла Уёну хорошо и спокойно. Из кухни тянется сладкий запах домашних венских вафель — папин особый рецепт. Рот наполняется слюной и живот призывно урчит, умоляя мальчика наконец-то встать и проследовать на манящий аромат, но Уён тянется, подобно котёнку, и кутается в одеяло сильнее, потираясь щекой о подушку. Постельное пахнет горными цветами — так, по крайней мере, было написано на упаковке стирального порошка. Сегодня выходной и в школу ему не нужно, а за уроки сядет после обеда, когда папа закончит хлопотать по дому. Всё внутри ребёнка нерушимо спокойно, наполнено идиллией.       Пол поскрипывает, когда в комнату кто-то входит. Уён зевает сладко, шуршит одеялом и разворачивается. Щурится от света и не может сдержать улыбки. Его кровать прогибается под весом мужчины, отец хватает его в охапку и целуя в макушку, прижимает к себе, не оставив и шанса на побег.       — Вы задержаны за свою очаровательность! — смеётся он низко, и детский хохот контрастирует на фоне.       — Папа! — кричит Уён, брыкаясь и хохоча. — Папа, на помощь!       — У тебя что, есть сообщник? — щетина на лице отца колется, но Уён заливается смехом от щекотки и тёплых отцовских поцелуев в покрасневшие щёки.       — О нет! — слегка хрипловатый, но более мягкий голос папы слышится из коридора, а после — шлёпанье босых ног по паркету. — Мой тток! Я бегу тебя спасать!       Папа наваливается на них сверху, отец загребает и его тоже. Металлическая оправа очков съезжает в бок, и папа смеётся, подставляясь под сладкие чмоки с обоих сторон: от мужа и сына. Уён вскакивает, еле выпутываясь из одеяла, налегает на омегу и целится в отца пальцами, сложив их на манер пистолета.       — Что ж, — отец с доброй улыбкой поднимает руки в сдающемся жесте. — Вы снова одолели меня. Но…       — Уён, быстро поднимайся! — командует папа, подталкивая сына в бок.       — Вафли достанутся мне! — и отец убегает на кухню, оставив их копошиться в одеялах.       — Хватай его!       Первым отец хватает папу, прижимает к себе и зацеловывает, снова приводя в беспорядок его очки. Уён влетает на кухню следом, даже с заносом: радостный, покрасневший и непрерывно улыбающийся. Родители шатаются, когда ребёнок обнимает их двоих, вжимаясь головой в отцовский живот. Альфа запускает тёплую широкую ладонь в растрёпанные волосы и гладит сына по голове. Мальчик вдыхает полной грудью запахи вафель, еле уловимый приятный и спокойный от папы и, вперемешку с ним, стойкий и надёжный от отца.       Папа накрывает на стол, ставит перед Уёном большую тарелку горячих румяных вафель со щедрой порцией кленового сиропа и мороженого, сверху аппетитно манит розовыми боками свежая малина. Рядом с тарелкой появляется стакан сока и отходя назад к плите, папа ерошит сыну волосы, желая приятного аппетита.       Всё это пропитано теплом. Таким живым и мягким, как летний ветерок, шелестящий в волосах и траве, принося с собой глубокое дыхание расцветающего июня, сулящего лишь то, что впереди ещё много дней тепла и солнца. Сквозь белые занавески в кухню проникает свет, светлая кожа папы сияет и отец смотрит на него любящими глазами, попивая свой американо без сахара. И это так…       Идеально.       Неумелые детские руки режут мягкую выпечку, когда вдруг ощущение тепла и безопасности сменяется подскочившей к горлу тревожностью. Ребёнок поднимает глаза от тарелки и роняет следом приборы. Они летят на пол. Ударяются с громким, отрезвляющим звуком. Перед ним всё также сидит отец — мертвенно-бледный и смотрящий в пустоту засланными пеленой глазами. Его руки опущены вдоль тела и не смотря под стол Уён знает, что может увидеть там. Его тошнит.       Спрыгивая со стула он мчится в другую комнату, но привычный коридор их квартиры несуразно сужается, темнеет, сгущая мрак в углах. В нос бьёт опасный и резкий запах угрозы. Ребёнок содрогается в накатившем ужасе, еле перебирает трясущимися ногами и старается идти бесшумно. Липкий страх ползёт по хрупким позвонкам, скручивает желудок и сковывает ледяными оковами конечности. В его перепуганном сознании плещется море мыслей, но ни одну из них он не способен уловить.       Стены стираются, рисунки на обоях поглощает тьма и пронзительный холод заполняет ещё недавно залитое солнцем пространство. Уён видит перед собой как двое здоровых альф скручивают руки папе, как бьются о паркет его очки в тонкой оправе. Уён чувствует, как на его худые плечи опускаются тяжёлые грубые руки. Крик застревает в горле, и он беспомощно хрипит, рычит, пинается, когда эти руки сжимают крепко и больно.       Голос срывается, когда его — едва преступившего порог юности — вжимают головой в ворс ковра и там, вдали, в сгущающемся мраке, он видит безжизненные глаза своего родителя…       Уён просыпается с криком и в слезах.       Требуется время, чтобы прийти в себя и осознать, что происходит вокруг. Омега трёт лицо ладонями и оглядывается по сторонам. Совершенно незнакомое ему место: свет проникает в цокольные окна под потолком — сейчас день; выставленные в ряд кровати, как в казарме; один видавший виды стол, подбитый доской с одной стороны, чтобы не завалился; пара выцветших стульев из IKEA служит подставкой под груду вещей. Сам Уён спал на старом промятом диване, вычищенном от грязи. Кто-то любезно накрыл его тонким одеялом. Его ботинки стоят у входа в комнату, а куртка свисает со спинки дивана. Колено болит и это напоминает омеге о том, что он сиганул с крыши посреди ночи.       В голове туманно, кишки скручивает от голода и язык липнет к нёбу от жажды, но Уён продолжает сидеть на диване и пялить в стену нечитаемым взглядом, сублимируя свой сон. Он уже много лет не видел этого. Старался никогда больше не вспоминать, забыть он это не мог, но прокручивать в голове на повторе уже давно перестал. Это сцена долгие годы стояла у него перед глазами, отравляла сон и доводила до истерик во время бодрствования, но… Омега вытирает новые слёзы уголком одеяла. Поджав колени, он обнимает себя и выдыхает до тех пор, пока в лёгких ничего не останется, а затем только набирает воздуха вновь. Так ему делается легче.       Спокойные шаги доносятся из коридора и, когда Уён оборачивается к дверному проёму, видит высокого парня. Альфа с мягкими чертами лица, ещё детскими, но постепенно обретающими остроту и угловатость. На вид ему около восемнадцати.       — Наконец-то ты проснулся, — его голос поломался, но ещё не до конца.       — Долго я спал? — потирая глаза ещё раз, Уён опускает ноги на пол. Он всё ещё в своей ужасно грязной одежде и в рваных штанах.       — Двое суток, — Хантер подходит поближе к нему и протягивает бутылку воды. — Все уже начали переживать.       — Ты гонишь! — Уён берёт воду и смотрит на парня с недоверием. Тот ему без конца улыбается почти во все зубы и глаз не сводит. — Или, погоди…       — Двое суток, — повторяется альфа с неизменной улыбкой. — Кошмар приснился?       — Типа того, — Уён делает пару жадных глотков, от чего бутылка трещит и сжимается у него в руке.       — Вставай, отведу тебя помыться, — Хантер оценивающе осматривает всю критичность ситуации. — Какой размер носишь?       — Чего? — Уён хлопает глазами.       — Ку-ку! Я про одежду.       — Какая подойдёт. Нынче выбирать не приходится.       — Возьму что-нибудь у Минджэ, — больше себе, чем Уёну, говорит Хантер и уходит, как бы молча приглашая омегу идти следом. — Вы вроде роста одинакового. Идём-идём!              Хантер приводит его в маленькое помещение, отделанное кафельной плиткой. Там громадная бочка до краёв наполнена водой и на душевых полках в хаосе покоятся все моющие принадлежности. Уён замечает даже кондиционер для волос и удивлённо вскидывает бровь. Свет сюда поступает через маленькое окно под потолком, но его вполне достаточно, чтобы сделать здесь все дела.       — Горячей воды, конечно, нет, — Хантер чешет в затылке и улыбается так придурошно, что Уён не удерживается от того, чтобы вновь приподнять бровь, но уже другую. — Я принесу тебе одежду и полотенце.       — Окей, — Уён всё ещё странно чувствует себя в сложившейся ситуации.       Хантер уходит и прикрывает дверь. Уён подходит к бочке и трогает пальцами воду. Она не холодная. Она ледяная. Он набирает в ладони воды и умывает лицо. В отражении видит свою помятую физиономию: заспанные глаза, полосы от неудобной подушки на щеках, парочку ссадин и синяк над бровью. Потупив так какое-то количество времени, он, морщась от боли, принимается стягивать с себя прилипшую к телу футболку. Спина ноет от пережитых побоев, а руки оказываются такими тяжелыми, словно в вены ему налили свинца. Уён мельком смотрит на себя и закатывает глаза, не найдясь в словах, чтобы описать это жёлто-сине-фиолетовое полотно на его теле. Он расстёгивает ширинку и приспускает штаны, когда дверь открывается и там оказывается Хантер со стопкой одежды и полотенцем. Выцветшим от стирок и времени, но свежим на вид. Омега поднимает на него взгляд и выжидающе смотрит, в то время как Хантер, кажется, изучает его с головы до ног, и даже в полумраке комнатушки видно, как краснеют у него щёки.       — Вот, держи! — выпаливает он и бросает Уёну всё, что принёс. Потом закрывает дверь. С хлопком. И убегает.       Уёну сказать нечего. Он даже не хочет разбираться в том, что сейчас произошло. В нём до сих пор ощущение, будто всё это не по-настоящему. Какая-то странная иллюзия.       Первая порция ледяной воды здорово отрезвляет помутившийся рассудок. Уён дрожит от холода, но тянется за мылом и всем остальным. Втирает дрожащими пальцами шампунь в волосы и выпутывает оттуда комья грязи. Он переминается с ноги на ногу, стуча зубами, но упорно отмывает себя.       Всё вроде начинает прояснятся. Они выбрались с радиостанции с помощью этих детей. Долго ехали, завернули в объезд и оказались на подземной парковке торгового центра, расположенного неподалёку от окружной больницы и затопленной станции метро. На нижнем этаже торгового центра ребята обустроили себе убежище.       Обдав себя холодной водой и смыв пену, Уён ругается матом. От холода он весь покрылся гусиной кожей, а зубы уже стучали так, что это должно быть слышно в Пусане. Проведя по волосам, он убеждается, что там больше не осталось комьев грязи, и решает, что с водными процедурами можно заканчивать, иначе он подхватит пневмонию, менингит и что-нибудь ещё.       Хантер принёс ему чьи-то вещи. Даже чистые. Клетчатая рубашка оказалась великовата, но закрывала все синяки на теле и уже хорошо. Потёртые джинсы пришлись в пору и Уён был несказанно этому рад. Своё шмотьё ему лучше сжечь, чем пытаться отстирать от травы и грязи. Только куртку, пожалуй, стоит подлатать и почистить. Жаль расставаться с ней после стольких лет верной службы.       Покинув душ, Уён идёт на голоса. Проходы здесь широкие, напоминают производственные помещения. Любезно выделенные Хантером тапочки шаркают по полу, и у Уёна из-за этого подёргивается глаз, но он старается сильно внимания не обращать, а то вообще с ума сойдёт этим… что там сейчас? Утро? Обед?       Толкнув лёгкую дверь, первое, что видит Уён — это Сан. И если честно, он бы, наверное, предпочёл увидеть всё что угодно, но не… Уён не до конца осознанно прикусывает себя за щёку. Сан сидит, откинувшись на спинку очередного пластмассового стула из IKEA, мокрые волосы убраны назад и над бровью красуется чистый пластырь. Но вот чёрная компрессионная футболка, обтягивающая плечи, грудь и торс — преступление против человечества. Уён не хотел этого, правда. Он бы, наверное, не обратил бы даже внимания. Но он обратил. И подвис.       — Наша Спящая красавица наконец-то проснулась, — Сан косо смотрит на Уёна и едва улыбается, но всё равно на его щеках появляются ямочки. Уён сильнее подвисает. Как его сейчас назвали?       — Кажется, он ещё не раздуплился, — Ечан хихикает и грохает ложкой по тарелке так, что у Уёна в голове звенит. Он смотрит на пацанёнка: помытый, расчёсанный и порозовевший. Нос его, всё-таки, ещё красный от насморка, но судя по манере говорить, эта проблема уже постепенно уходит на второй план. — Хантера позвать нужно.       — Зачем это? — Сан приподнимает бровь и смотрит на пацана, пока Уён в ошалевшем молчании топает к столу и садится неподалёку от альфы. Он всё ещё в моменте, где его назвали… Даже мысленно повторить тяжко.       — Как он там сказал? — малой задумывается, постукивая ложкой уже по столу. Уёну хочется ему треснуть. — А! Поухаживать!       И после этих слов он убегает. Сан не спеша поворачивает голову и смотрит на Уёна. Омега неуверенно поднимает взгляд и давит глупую улыбку уголком губ. Альфа стучит пальцами по столу и поднимается. Он цепляет со спинки соседнего стула серую кофту на замке и, накинув на плечи, идёт к выставленным в ряд тумбам. Только сейчас Уён обращает на них внимание: однотонные, с облупившейся краской, но пригодные для использования. На одной из них стоит тазик с грязной посудой, а на стене детским почерком накалякан график дежурств. Вскрытые банки от консервов аккуратно смяты и составлены одна на другую возле мусорного ведра. Из приличной кастрюльки валит пар, а маленькая газовая плитка стоит рядом. Где-то за тонкой стеной бетона гудит генератор и одинокая лампочка над столом освещает скромное помещение, она слегка мигает время от времени, не до конца справляясь с нестабильным током.       — Неплохо они тут устроились, — комментирует Уён, переводя взгляд Сану на спину.       — Верно. Кофе будешь? — альфа бросает на него взгляд через плечо, и Уён отводит взгляд, почувствовав себя пойманным с поличным. Он кивает ему в ответ. — Не ожидал, что дети могут так грамотно распоряжаться ресурсами. Самому старшему из них ещё двадцати нет, а приличное убежище у них есть.       — Жаль, что им приходится этим заниматься, — тише говорит Уён. Сан вздыхает, наверняка полностью с ним соглашаясь.       Запах кофе щекочет нюх и желудок Уёна издаёт громкое урчание. Омега похлопывает себя по животу и вновь смотрит на альфу, загородившего всю крохотную кухню. Больной рукой почти не пользуется, двигается не спеша, слишком плавно и осторожно. Уён вновь чувствует себя виноватым за то, что скинул его, блядь, с крыши. Даже вспоминая слова Сана, ему всё равно кажется, будто можно было поступить иначе.       — Как твоё плечо? — Уён подпирает щёку кулаком.       — Заживёт, — Сан ставит перед ним дымящуюся кружку кофе и тарелку лепёшек с консервированной фасолью. После альфа возвращается на свой стул и цепляет двумя пальцами свой кофе.       — Спасибо, — буркает Уён, чувствуя такое незнакомое ему смущение от любезности Сана.       Когда Уён кусает хрустящую лепешку и сок от фасоли тонкой струйкой течёт по подбородку, дверь на импровизированную кухню открывается и первым появляется сопливый пацан. Он придерживает деверь, и за ним входит Ёсан, опираясь на увесистую палку, как на трость, и на плечо молодого омеги, шествующего рядом с ним. Уён откладывает свой завтрак или обед, или чем бы то не было, и со скрипом поднимается, чуть не роняя хлипкий стул.       От Ёсана пахнет мылом и им самим. Тёплый запах, дарящий спокойствие, но хранящий в себе дерзкую опасность. Уён вжимается лицом в пространство между шеей и плечом и обнимает омегу крепко. Кан похлопывает его по спине. Мир вдруг кажется лучше, чем он есть. С Ёсаном всё в порядке, тот кошмар был лишь сном, Уён, кажется, в безопасности, какой бы хрупкой она не была.       — Спящая красавица, — игриво зовёт его Ёсан. Уён отлипает от омеги и смиряет его беглым взглядом: раненая нога аккуратно забинтована в чистые бинты, сам Ёсан смотрит с искорками в глазах, но бледность не покинула его лица.       — Я не понял, — Уён моргает пару раз, а потом смотрит через плечо на Сана. Тот ему салютует ото лба, держа в руках чашку с кофе.       — Спишь как особа королевских кровей, — с мягкой улыбкой говорит ему Ёсан, и они идут к столу.       — В таких-то хоромах, — Уён принимает локальный прикол в свою сторону и подыгрывает.       Молодой омега, которому на вид было около двадцати, налил в чашку горячей воды и поставил перед Ёсаном, в процессе представился Джунмином и объяснил, что на данный момент он здесь самый старший.       — Сколько вас всего? — Уён облизывает пальцы от фасоли.       — Было десять, — не сразу отвечает парень, притупив взгляд на потёртой столешнице.       — Наш лидер — Минджэ — вместе с Хёну ушли в вылазку, — Ечан в очередной раз вклинивается в разговор. Он с шумом пододвигает стул к столу, и металлические ножки свистят по полу, режа слух.       — А где ваши родители? — Сан задаёт вопрос неосторожно. Уён и Ёсан впиваются в него взглядами, и альфа чуть-чуть вжимает голову в плечи, ожидая другой реакции.       — Там же, где и все, — Джунмина это, к счастью или сожалению, не задевает. Он ерошит волосы Ечана и глазами совершенно пустыми смотрит на Сана. — Мы сироты.       Повисает неловкая и долгая пауза. Уён съедает всю еду и допивает кофе, оставляя на дне кружки горький влажный осадок. Он иногда посматривает на Ёсана, который сидит по левую сторону, и кусает губы.       — Как нога?       — До свадьбы заживёт, — невесело улыбается Ёсан. — Джунмин очень мне помог. Зашил, обработал. У них нашлись лекарства. Жаль только, что их пришлось потратить на меня.       — Ты жив, — Джунмин жмёт плечами. — И это лучше, чем если бы был мёртв.              Ечан бесконечно болтает Джунмину о комиксах, новые выпуски которых нашёл в торговом центре, а тот с терпением родителя слушает и занимается готовкой какого-то супа. К ужину, как он сказал вскользь. Сан вызвался мыть посуду, поэтому его широкая спина вновь загораживает обзор на половину крохотной кухоньки. Уён и Ёсан сели поближе друг к другу.       — Хантер сказал, ты кричал во сне, — тихо говорит Кан, смотря другу в глаза.       — Плохой сон.       — Тот самый сон?       — Угу. Не помню, когда видел его в последний раз.       — Чанбин когда-то сказал мне, что рано или поздно всё плохое забывается. Наш мозг так устроен: он сам не хочет помнить ужасные и травмирующие события. Но, наверное, это не работает с тем, что оставило значительный след на психике.       — Я бы рад был забыть, — Уён вновь подпирает щёку кулаком и не задумываясь рисует кривую движения от широких плеч Сана вниз, по спине, и ещё ниже…       — Но предпочтёшь этому пялиться на своего заказчика? — шёпотом говорит ему Кан, и Уён, шарахаясь, хлопает ладошкой по столу. Ечан даже замолкает со своим рассказом. Ёсан хихикает, а Уёну… нечего сказать. Кажется, это правда произошло сейчас.       — Не понимаю, о чём ты, — фыркает Чон много позже. — Где Чонхо?       — Ковыряется в машине с Сумином. Они на этой почве успели подружиться. И не пытайся соскочить с темы, я всё видел.       — Что видел? — Уён отсаживается от него подальше, строя из себя самого пристойного мальчика в этой комнате.       — Я ведь тебя не осуждаю, — усмехается Кан.       — О Боже! — Уён закрывает лицо руками. — Не продолжай, умоляю!       — Хорошо. Передам Хантеру, что путь чист.       — Кан Ёсан, ты на чьей стороне вообще? — Уён сначала возмущается, а потом вскидывает удивлённо брови. — При чём тут этот пацан?       — О Боже! — Ёсан пародирует друга и роняет лицо в ладони, изображая дешёвую трагедию. — И этот человек мне советы раздаёт…       — Что за нападение на меня сегодня? — скулит Уён. — Разбиваешь моё разбитое сердечко своими подъёбками!       — Это исключительно от большой любви.       — Пошёл ты!

•| ━━━━━━━❪✇❫━━━━━━━ |•

      Это музыкальный магазин. Место, которое дети оборудовали под своё убежище, было музыкальным магазином. Все подсобные помещения они обустроили под кухню и спальню. Сам торговый зал был поделен на четыре закрытых друг от друга секции. Последняя была заколочена досками, и сквозь дырку в потрескавшейся и подгнивающей двери можно было разглядеть только наваленный хлам и обвалившийся потолок. Один из залов дети сделали под лазарет: несколько кушеток, тележки, шкафчики лекарств и посеревшие медицинские ширмы. Другие два сохранили свой прежний вид: ряды стеллажей, хранивших на себе непригодные диски с музыкой, виниловые пластинки, ретро-кассеты с километрами плёнок, разнообразные альбомы, включая зарубежные. Там можно найти несколько расстроенных акустических гитар, бас с порванными струнами и уйму барабанных палочек, разбросанных от угла к углу. Нерабочие усилители поблёскивали эмблемой Marshall, стоя неподалёку от стойки. Виниловый проигрыватель покрылся пылью, но по словам Ечана, он ещё работал и они иногда слушали музыку. Ещё со слов мелкого пацана Уён узнал, что их лидер Минджэ играет на гитаре и иногда они поют. Это крошечная деталь его почему-то так растрогала, что внутри всё задрожало.       Своё убежище они облепили ловушками: от людей и от зараженных. На это ушло много времени, но работа была ювелирной. Проход от магазина к парковке пролегал либо через наземный этаж, либо через подвал. Без гида пройти и не попасть в опасную ловушку было невозможно. Ечан весь путь на верх хвастался, что помогал старшим мастерить механизмы, кичился своим крутым скиллом во всяких этих изобретательствах, а потом с важнейшим видом вытирал рукавом сопли. Уёну он начинал нравиться, было что-то в его шумной болтливости…       Они прошли окольными путями и спустились вниз, к парковке, где их встретил громкий лязг гаечного ключа, упавшего на потрескавшийся бетон. Из-под капота пикапа вылез Сумин в серой безрукавке, перепачканной в мазуте. Бандана у него на голове была разрисована цветными фломастерами. Уён смотрит вокруг: весь их ремонт делался в свете нескольких фонариков, из-под кузова торчат ноги Чонхо, а кроме пикапа тут не осталось других машин. Редкие обломки потолка и покорёженный металл были свалены в одну кучу мусора, перекрывающего проходы с другой стороны.       — Джунмин просил передать вам, что через два часа будет еда, — Ечан расслабленно скользит по парковке и прибивается к Сумину, который молча поприветствовал гостей и вновь вернулся к работе. Он был самым неразговорчивым из всех.       — Эй! — Уён садится на корточки возле Чонхо и бьёт его по ноге. — Вылезай.       Чонхо не возмущается. Он высовывается из-под машины быстро и по его лицу сразу понятно, как гадко ему на душе, но Уёна что-то внутри подстёгивает сделать ещё гаже. Он смотрит на альфу, чуть глаза сощурив, и Чонхо, опираясь на руки, едва выдерживает этот взгляд.       — Знаешь, что я хочу тебе сказать? — Чон клонит голову вниз, смотря на альфу уже исподлобья.       — Знаю, — Чхве мнёт губы.       — Отлично, значит слушай. Если тебе интересно, то я за тебя, но ты всё чаще проёбываешься, — говорит омега голосом ниже обычного. — А если бы ему ногу отцапало на хрен? Ты бы тоже сказал, что послушно лапки сложил и не помогал? Простое правило, Чонхо: никогда не оставаться одним! Да, это могла быть неосторожность, да, я знаю, но ты просто оставил его и пошёл дальше… Где тот Чонхо, который ради Ёсана был готов разбиться в лепёшку, даже если тот выделывался?       — Уён…       — Не смей, блядь, перебивать меня! — рычит Чон, грозя Чонхо пальцем. Ечан любопытно выглядывает из-за борта машины и греет уши. — Я люблю его независимость, люблю, когда он выбирает себя, но это был вопрос безопасности, Чонхо. Безопасности Ёсана. Разве это не приоритет? Он моя семья, он может стать твоей семьёй, он согласен на это. Как ты мог так затупить?       Чонхо трёт лицо освобождённой из перчатки ладонью и под глазами у него залегли серые круги. Он спал меньше остальных. Уён надеется, что он переживал об этом сильнее, чем хотел показывать. Что он вообще, блядь, переживал!       — Ты ни хрена не понимаешь, — Чхве разводит руками.       — Да пиздёж! — рычит Уён в ответ. — Я понимаю. Я, может, не спец во всех этих отношениях, но я не дебил. Ты только и ищешь повод, чтобы посраться с ним. Ты вообще хоть переживаешь? Тебе вообще не насрать на ваше будущее? На что ты, блядь, надеешься?       — Извините, что влезаю, — Сумин показывается из-за борта пикапа и садится на корточки рядом с Уёном. Он вытирает нос и смотрит мрачно на Чонхо, а потом на Уёна. — Поздно искать виноватых, капкан уже захлопнулся. Ваш друг цел и симптомов столбняка или какой-то другой херни у него нет. Он не останется калекой. И, раз уж тут дело в любви, то я могу дать тебе совет, хён?       — Валяй, пацан, — Чонхо почти со слезами на глазах смотрит перед собой, не осмеливаясь шевелиться.       — Мы ждем подходящего момента, чтобы сказать самое важное, и не успеваем оглянуться, как время утекает сквозь пальцы, — Сумин говорит это с такой печалью в голосе и скорбью в глазах, что Уёну становится кое-что с ним понятно. Он кого-то потерял и это до сих пор грызёт его изнутри. Уён видел это во всех людях современного мира, он видел это в себе много лет назад, он видел это ещё ребёнком, когда из жизни ушёл его отец. — Мы живём слишком мало, чтобы тянуть резину и размышлять. Ты не боишься, что однажды обернёшься за ним, а его там не окажется? И в лучшем случае вы расстанетесь, в худшем — его не станет вовсе. Будь смелее, не жди, что всё разрешится само собой. Так не бывает.       Сумин берёт с собой Ечана и они оба уходят. Уён смотрит ребятам вслед и на душе у него становится ещё хуже, чем было. Для парня, которому так мало лет, он говорит слишком взрослые и правильные вещи. Такая болезненная правда жизни. Его утрата не просто травмировала его, она оставила след, который ничем никогда не перекрыть. В нём столько печали и горя, словно… Словно он потерял кого-то совсем недавно.       — Я облажался, — Чонхо вздыхает тяжело. Уён согласно кивает его словам. — Наши отношения в последнее время…       — Что? Разваливаются? Я заметил. Ты внимательно Сумина слушал?       — Да, внимательно. Я люблю Ёсана, — Чонхо кусает обветренные губы. — И, видимо, нужно было, чтобы кто-то вправил мне мозги.       — Обращайся, — Уён встаёт на ноги. — Но обидишь его ещё раз, и я вправлю их тебе вон тем гаечным ключом.       — Понятно, босс, — горько усмехается альфа. — Я с ним поговорю.

•| ━━━━━━━❪✇❫━━━━━━━ |•

      В свете нескольких тусклых лампочек Хантер стреляет из лука по рисованным маркерами мишеням. Он развесил их вдоль стены главного зала. Лук тактический, с прицелом и гибким каркасом. Раньше Ёсан пользовался таким, но со временем предпочёл арбалет. Сказал, что им удобнее бить, если что. В запасе у альфы всего десять стрел, но судя по стёртым наконечникам, они служили ему верно уже давно.       Уён опирается руками на один из стеллажей с винилом, возле которого с задумчивым видом пристроился Сан. Всё ещё в серой кофте, но на сей раз застёгнутой до груди. Он внимательно смотрит за парнем, не отвлекая его от занятия.       — Плечи сильно напрягает, — тихо комментирует Уён, оценивая навыки молодого альфы.       — И локоть высоко задирает, — Сан ему кивает. — Хотя, кажется, он понимает свои ошибки.       — Ёсан мог бы показать ему, как правильно. Он в этом спец.       — Мы должны этим детям, — Чхве повторяет позу Уёна, но старается на травмированную руку не опираться.       — Поможем им, ничего не поделаешь, — Уён бросает взгляд на альфу и жмёт плечами. — Они сильно рисковали, принимая нас.       — Сумин сказал, что поверил Чонхо. По глазам понял, что верить можно. Такое нынче редкость. Я бы, наверное, не стал.       — Я бы тоже, — они обменялись ещё несколькими быстрыми взглядами.       — Мне всё равно не доверяешь? — Сан поворачивается к нему корпусом и чуть наклоняется вперёд, сокращая расстояние между их лицами. Уён чувствует запах мыла и Сана. Для его слабого обоняния это кажется чем-то очень тонким, но не вызывающим негативных чувств. Что-то спокойное, уверенное, сильное.       — Я плохо тебя знаю, — Уён смотрит в тёмные глаза. — Но ты спас мне жизнь столько раз, что я теперь должен тебе до самой старости. Это чего-то да стоит. Думаю, верить тебе можно. По крайней мере пока делаем одно дело.       — Звучит… — Сан прикусывает губу. Уён обращает на это внимание, опуская взгляд ниже. — Вполне убедительно.       — Из нас вышла хорошая команда, — усмехается омега, следом кончиком языка губы облизывая. — И я думал, знаешь… Мне понравилось.       — Мне тоже, — на щеках Сана появляются милые ямочки. — Но, пожалуй, давай больше не будем прыгать с крыши.       — Не могу тебе этого обещать, — Уён прикусывает себя за нижнюю губу и чувствует, что со стороны за ним наблюдает Хантер. Исподтишка, как очень плохой шпион.              Хантер громко выдёргивает стрелы из мишеней и топает по направлению к ним двоим, почему-то внимательно рассматривая то Сана, то Уёна. Остановившись напротив омеги, он укладывает руки на низкий стеллаж и заглядывает тому в глаза. Довольно бесстыже, даже нагло.       — Ты хорошо стреляешь, — вежливо улыбается ему омега. — Только напрягаешься сильно.       — Правда? — Хантер хлопает глазами. — Может, покажешь мне, как нужно правильно?       — Я бы с радостью, но я еле руки поднимаю, — Уён демонстрирует то, как ему тяжело двигать своими побитыми конечностями.       — Ты руки ниже опусти, — говорит Сан, и Хантер стреляет в него взглядом, таким недовольным, что ощущается кожей. Чхве, опешив, даже не пытается продолжить говорить.       — Может, побудешь моим учителем? — обращается Хантер к Уёну вновь.       — Эм… — Уён растерянно смотрит на Сана, тот только жмёт плечами. — Ладно?       Хантер тянет Уёна с собой. Омега смотрит на Сана через плечо, и тот провожает его с хитрым выражением на лице. Что тут происходит?