Арсений принял

— Это, блядь... Арсений вспыхивает костром, в который подлили бензина и к которому подошли слишком быстро, он вот-вот подпалит Антону усы. Хотя усов у него нет. У него вообще ничего нет, у него на голове бардак. — Ну, давай, попробуй сказать, Арс, — ворчит Антон. И Арсений знает, когда он так ворчит, он уже обижен, и уже все, с концами, к херам. У Антона вообще все по-разному. Иногда его чужие слова вот совсем не цепляют, сам может шутить про лопоухие уши. Хотя Арсений готов каждое обиженное ухо целовать в кончик и раковину, прижимать пальцами к черепу, но, не потому что оттопыренные, а потому что не хочет, чтобы каждое из них слышало гадкое липкое слово. А вот тут он, очевидно, загнался. Арсений знает, что когда загоняется он, Антон умеет многое. Умеет прижать к себе, не взирая на иголки и шипение, станет смешить, пока злость вся не выйдет черными облаками, как у газующей дышащей на ладан девятки. Но сам Арсений вообще-то вот... ну, не так в этом хорош. Антон, который ходит по дому грозовым хмурым облаком, — это не то, к чему Арсений привык и не то, с чем он особо умеет иметь дело. Потому что его тактильное осьминожное солнце прямо вот сейчас будет выпускать чернильные облака на любую попытку коснуться. На любое слово. Да даже на лишний замедляющий вдох. — Ты как снежинка, — выдыхает вдруг Арсений и медленно тянет пальцы к его лысой почти башке. — Что?.. И он видит, как Антон замирает, как чуть опускаются настороженные плечи, как он позволяет ему впустить пальцы в по-новому обыгранную стрижку. У него почему-то пролетают перед глазами моменты знакомства. Сгорбленная спина, вечная неловкость, большая, жрущая Антона то и дело неуверенность в том, что и как он делает. И несмотря на это, несмотря на страх, делает. И Арсений рядом с ним, гордый, вспыхивающий спичкой (пусть он и сейчас такой, но уже умеет себя тушить, притуплять немножко свою острость), но такой любопытный. Любопытный тогда к Антону, к тому, что тот смотрит своими кошачьими глазами и восхищается, открыв рот и всего вот на свете стесняясь, а этого — нет! Не своей симпатии к Арсению, не своего восхищения. И вот этот вот котенок вырос в большого домашнего кота. Его кота. Его молодого, и это все еще режет, насколько молодого, по сравнению с Арсением, но очень счастливого рядом человека. Арсений не хочет, чтобы Антон был с ним несчастен. Этого, наверное, никто не хочет для своего партнера, хотя Арсений не уверен, что это его любимое слово, лучше пусть для своего мужа, но прямо сейчас Антон все еще настороженная (кто там настороженный, суслик на задних лапах?) субстанция. Пальцы гладят гладкий почти череп. Чешут, зарываться там не во что, но под пальцами пряди нежные. Светлые, яркие. Он проводит раскрытой ладонью по выпирающим волоскам. Ладно, он знает, как порадовать Антона. — Ну-ка, идем со мной. Арсений эти шаги позади себя знает. Они грустные, они уже расстроенные. А, может быть, гневные. Антон иногда как пакетик с чаем, который завариваешь на второй раз, потому что от какой-то фирмы он заваривается еще на три раза — и ничего, а от другой — только один и потом выкидывай. Так и на Антона разные истории по-разному влияют. Он открывает дверь в ванную, заводит Антона и ставит впереди зеркала, целуя в шею. — Ты очень красивый. Арсений это вот серьезно. Он всегда вообще-то серьезен, потому что готов эти пухлые губы, острые скулы, редкие родинки, улыбку в уголках глаз, ямочки на щеках… Да, в общем, всего он готов целовать. Всего Антона, с головы до ног. Но Антон перед ним обнимает себя руками и неверяще загибает уголок губ. — Ага. Именно поэтому ты... Но Арсений ползет носом по стыку плеча и шеи, целует, и Антон вздрагивает. — Принял. Антон почему-то в зеркале уязвимый. Почему-то робкий и маленький. А он маленьким бывает... да почти не бывает, вот. А здесь крошечный. Опирается на Арсения, ищет его взгляд в отражении, почти всхлипывает, и как же ему хочется, к чертям собачьим, этот всхлип слизать. Арсений садится на край ванны, и Антон встает коленями на мягкий коврик, головой упираясь в его живот. — Антон, я тебя любого приму. Антон почему-то вдруг поднимает глаза. И хрипит: — Дважды в день? — Да. Арсений не знает, почему тот загнался. Может, сказал кто. А может, по крайней мере у самого Арсения так бывает, хотелось, а потом посмотрел на себя в зеркало — не узнал. Чужой молодой незнакомец. Не, не так. Свой арсеньевский знакомец. Свой любимец. Антон вжимается ему носом в живот, в домашнюю майку, трется щекам, бодается. Ему легче. Арсений почесывает его по затылку и лукаво шепчет, может, просто потому что привык уже за годы притирок глупости свои не сдерживать, а может, потому что настроился на волну Антон-фм и с вероятностью семьдесят на тридцать знает, что увидит уже улыбку: — Молодой человек, — Арсений замечает, что Антон фырчит. — Давайте познакомимся. И почему-то взгляд этот солнечными бликами играет на арсеньевской коже. На него возлагают надежду, и Арсений будто кристаллом улыбку ловит и умножает все ярче и сильней. Он сам расслабляется. Антона попустило. — Не, ну с такой кралей, — Антон змеей изгибается, включаясь в игру. — Грех не познакомиться. В груди часто-часто пульсирует. Свой. Хороший. И Антон добавляет, размахивая невидимым ключом от машины: — Завтра в пять на моей шестёре. В ушах отбивает ритм барабанами. В какой-то вселенной, обязательно, да. В какой-то и барабаны, и цветы, и Арсений, выходящий из подъезда ослепительно красивый и ослепительно быстро мерзнущий на морозе. И вдруг почему-то отчаянно серьезно говорит: — Я бы к тебе в колготках и шубе вышел. Антон смеется прямо ему в живот: — Ты уже меня один раз добил своей шубой. И Арсений вспоминает: и правда добил. Антон, молодой, робкий, ушастый пацаненок в его ногах, вырос в уверенного, уже не стесняющегося своих желаний мужчину. — Всего один. И ведь и сам он поменялся. Он может шубу надеть, может чулки натянуть, он тоже. Вырос. — Хочешь еще? — Хочу всегда.