Маяк

21.12.       Мне нет необходимости запоминать дату, пусть за меня это сделает кто-то другой: чернила, дневник, пятно от крема для рук в углу страницы. Я не страдаю амнезией, но все существующее тянет меня забыть. Забыть что-то, от чего осталось лишь бензиновое пятнышко эмоций, мои смутные тревоги, концентрические окружности магнитных полей — вчерашний день. Я проснулся ранним утром, я был точнее часов на плите — те показывали шесть, но я знал, что в действительности они на пять минут спешили. Кофе старался не пить — незнамо чего придерживался, советы в моей голове не задерживались надолго, а все спусковые крючки уже давно нажаты, чтобы меня от чего-либо предостерегать. Тем не менее холодно, перманентно, с методичным ходом минутной стрелки, с моим просыпанием становилось холоднее, словно я выдыхал жидкий азот, когда бодрствовал. Темно.       Я не завтракал, но таблетки употребил и выбежал на улицу, едва запахнув легкую куртку и затянув на шее шарф. Сморгнул заспанки с уголков глаз, пробрало до костей порывом ветра. Я жмурюсь. Пилюли овальной формы врезаются в сухое горло, как ледяные глыбы, липкая пленка растворяется в моем горле, хотя должна — в желудке. Я подношу руку к горлу с детской надеждой продырявить его отросшими ногтями, но одергиваю себя. Поперек всего меня встают медикаменты.

Я просил тебя не пить их.

      — И что теперь, мне прекратить терапию? — бурчу под нос, плотнее обвязывая шарф вокруг шеи.       Сглатываю окисленную слюну, но бивни витаминов не проскальзывают глубже, а как надувные шары распирают изнутри. На улице люди косо глядят на меня, растрепанного, скукоженного от холода, от морози. Мимо меня проходят сосны с дефектом бруса, рядом со мной шуршат мусорные пакеты, сумки, рюкзаки, чемоданы, щелкает женское портмоне, как смазанный предохранитель. Я опускаю взгляд ниже только бы не видеть их наглой заинтересованности и понимаю, что не удосужился переодеть домашние штаны с растянутыми коленями на что-то более презентабельное.

Он не заметит.

      Увещевания не внушают мне спокойствия. Зубчатые ногти въедаются в кожу потной ладони. Коралловые рифы лекарств стекают вниз по горлу к неухоженному аквариуму моих органов. Я продолжаю стоять и мерзнуть, в некой нерешительности самозабвенно разглядываю грязь на ботинках.

Он видит тебя таким каждую пятницу, Мегуми, угомонись.

      Голос становится грубее, я ощетиниваюсь от обиды то ли на правду, то ли на ее черствую подачу. Царапаю запястье, язвенно-нервно убираю руки в карманы. С недавнего времени мне это свойственно. Уши пробуравливает кашляющий ветер, бетонируя их шорохом людских, как пакет из ПВХ, разговоров. Я не могу молчать сам и не могу слышать молчания в ответ, зная, что из-за таблеток в скором времени оно будет гробовым.       — Скажи что-нибудь. — прошу. Это мне несвойственно.

Что-нибудь, доволен?

      Порываюсь ответить несогласием, но кусаю губу и слышу стучащее в моих ушах злорадство.

Видимо доволен.

      Неосознанно кучкуются брови, принимая хмурое выражение. На висках подбираются и твердеют вены, как иглы веток на морозе. Вздрагиваю, прибавляю ход. Через пару минут прохожу мимо огороженной ржавым забором пристани, по правую сторону — парковая зона, скользкие от нагрянувших заморозков после оттепели скамейки. Деревья внушают ужас в любом виде, будь они людьми или взаправдашними деревьями, но первых от последних я стараюсь отличать.

Двенадцать, тринадцать… Осталось семь минут, не хочешь поторопиться?

      Не хочу, по правде говоря. Хочу сесть на скамью и незыблемо, как огороженная пристань, застыть во времени, зацементироваться, врасти руками в крашеные перила. На меня бы дул холодный морской ветер, ночью я бы видел вдалеке заброшенный маяк. Хочу закрыть глаза, не видеть сучков и косматых веток. Закрыть глаза и говорить…       — Ты и так знаешь.

Знаю, доктор Сатору тоже знает. Но он не оставит тебя просто так, шевели ногами. Быстрее покончи с этим!

      Я киваю, ускоряю шаг. Сквозь тонкие штанины забирается холод и пристает к моей коже накипью, бедра щиплет и это почти приятно. Не приятнее шепота, обдающего лобную долю коры больших полушарий, но все еще будоражит. Бросаю короткие взгляды на подтаявшие киоски с облезшим вывесками, сглатываю, невпопад хмурюсь. Стекловата под ногами хрустит, попадает в ботинки и жжется, впиваясь в кожу. На горизонте нового дня штукатурят небо солнечные лучи, облака отслаиваются, как кусочки подъездной побелки. Все до трепетного мне интересно.

***

      В больничном коридоре замечаю Юджи — гостя клиники, когда-то моего сопалатника. Его взгляд как-то украдкой пробирается на мои жилистые скулы, в руках Итадори, озябши на холоде, глядит незатейливо одним по-поросячьи розовым соцветием куст герани. Громоздкий горшок с облупившимися краями, зубчатый бортик, который Юджи с маломальской нервозностью щекочет сухими пальцами, капризно щелкает. Земля с ее удобрениями напоминает мне антрацитовое небо с прыщиками звезд.       Юджи приветственно вскидывает руку, на его груди задирается майка с Джейсоном Стэтхэмом, из кармана джинс с подворотами на пунцовых щиколотках вываливается телефон. Аккуратная трещина на стекле замирает, как японская танцовщица в позе змеи. Я сажусь рядом с Юджи, все еще изучаю одинокий флагшток герани в массивном горшке, будто смотрю в свое отражение. Красная олимпийка мельтешит перед глазами, я отмахиваюсь от руки Юджи, как от назойливого насекомого, — все мое внимание устремлено на мохнатый стебель с жухлыми листьями, на который, как на заборную штакетину, водружен помятый цветок.       — Для Сатору? — сквозь толщу интереса прорывается мой вопрос.       — Да! Он попросил принести горшок из приемной, сказал, боится, что на цветок слишком часто плюют алкоголики. — он неоднозначно вздернул плечами, как если бы я прикрикнул на него.       — С окна тянет. — Юджи кивает с хлещущим во все стороны энтузиазмом, дергает головой почти неврастенически, как фигурка собачки-болванчика на бардачке машины.       Я разглядываю облеванный цветок с патологической заинтересованностью, как глядит врач-травматолог на вывих лодыжки. Надо мной бдит Юджи и его трепетный нистагм. Мои зубы стучат. Кропотливая обсессия цветком размокает, и я щипаю желто-зеленый листок. Не замечаю, как на меня глядит лечащий врач, Годжо Сатору, выбравшийся из зазеркалья своего кабинета, с щелкающим звуком в позвонках он покачивается вперед-назад и этим покачиванием вводит Юджи в резонанс, тот почти визжит в приветствии. Невротик.       Мы забираемся в светлый кабинет психотерапевта, как в медвежью берлогу, я невзначай горблюсь, как если бы потолки были вдвое ниже имеющихся. Юджи ставит цветок рядом с широким аквариумом, в котором, как на фотопленке, нарезают спирали полудохлые рыбки гурами с золотистыми брюшками. Глинобитная тишина давит мне на уши, из-за таблеток я не слышу приевшегося голоса, аквариумные рыбки увлекают меня эллипсами движений. Сатору распрямляется, широко разводит руками в стороны, как орлиными крыльями, и перьями заботы щекочет мои уши:       — Садись. — со спины ко мне подползает фигура врача, руки Сатору давят на твердые от титании плечи, усаживая в изнеженное разговорами, белое кресло. Юджи он флегматично выпроваживает, просит подождать на улице или в коридоре.       Здесь все белое, как в ангельской утробе. Руки Сатору обходительно берут пустой кофейный стаканчик, на губах гарцует улыбка.       — Как твои дела? — врач спрашивает, будто бы просит заварить ему новый кофе.       — Нормально.       — Насколько? — я щипаю серые, растянутые в коленях штаны, — не переживай, я видел и похуже. — Кивает Сатору в мою сторону.       Трескучий воздух щиплет ноздри, я щупаю голову, как если бы в ней были пробоины, не понимая, как врач смог так быстро выведать причину моей тревоги.

Ты очевиден.

      Я дергаюсь от мягко щекочущего мозолистое тело тембра. Неужели! Подбираюсь в кресле и с едким дублением щек от улыбки смотрю на Сатору.       — Прекрасно. — мну сухие мышцы бедер, глажу руки и ноги, будто бы во мне это делал кто-то другой.       — Как дела с голосом? — обезличенное слово «голосом» скоблит что-то в районе груди, я упираюсь рукой в подлокотник.

Не говори.

      Подконтрольный этому эфемерному шевелению в голове, я тяну волосы на висках, прикусываю губу, сплетаю пальцы — делаю слишком много, чтобы дать понять, что во мне не делается ничего.       — Все в порядке.       — Он молчит? — Сатору засматривается на меня заискивающим взглядом, разрежая кислород в комнате своим глубоким дыханием. Стучит пальцами, я отворачиваюсь в сторону окна и как некстати вижу за стеклом фигуру Юджи, обтирающего парковую скамью. Майка с Джейсоном Стэтхэмом задирается на приподнятом плече, я отворачиваюсь, киваю Сатору.       Мне кажется, что взъерошенные волосы врача приподнимаются и, как цветочные жала, тянутся к его лицу, щекочут, Сатору фыркает, на стол опускаются его круглые очки.       — Новый препарат действует? Твой этот… Как ты его назвал? Он тебя навещает?       Врач с напускной беззаботностью тянется к урне под столом, выуживает из карманов темных джинс хрустящие пакетики из-под растворимого кофе.       — Сукуна.       Я здесь по его вине, но спазма ненависти не ощущаю. Я здесь в последний раз, искрами радости брызжет душа. Руки влюбленно тянут полы растянутой домашней майки, вьют узлы и нервы вяжут бантиком.       «Не здесь, Боже мой, только не здесь, Сукуна!»       Колени стучат друг о друга со звоном хрустальной посуды, пальцы царапают синюю марлю вен, перетянувшую запястье, щекочут и сжимают. На грани реальности. Сам Сукуна на грани реальности мне только слышится, только во снах видится размытым пятном витрувия, фантасмагорически щекочет меня изнутри.       — Эти препараты… Сильнее предыдущих. — я лгу. Неотвратимо, но не отвратительно. Эта ложь во благо не только меня, но и Сукуны, делившего со мной мое тело. Сатору не обязательно знать, что бесхозная квартира моего сердца однажды заполнилась чужим присутствием. Разум вспенился от горечи и пряности при мысли о том, что сам с собой я не один, телесность угнетала, но с Сукуной я был слит душой и телом, с ним мы переступили грань не столько нормально, сколько обыденного. Мы необычны.       Сатору отпускает меня без направления на следующую встречу. Устало, вяло он зевает мне в след, без сомнений уверенный в моей лжи, мнительный в ее понимании. Будто бы мой лечащий врач принял мою болезнь и смирился с ней, а не опустил руки в терапии, впрочем, не буйного пациента, лечение которого, однако же, было выше его сил. Я был заложником этой больницы, но сейчас чувствовал себя благословленным, да что там себя, нас! «Нас», я жую это слово и слизываю верхушку из взбитых сливок, Сатору довел меня до выхода, после чего наши дороги разошлись, он ушел искать Юджи, я — собственное тепло. Глубокое, маркое, разжиженное самоудовлетворение, в основе которого это «само» перестает играть роль простого онанизма. Нечто незыблемо сильное, поселившееся во мне, сообщается со мной через мои руки.

Молодец, Мегуми.

      Щиплет щеки наврядли от холода. Я бегу домой настолько быстро, насколько это возможно с налитыми свинцом коленями.

***

      Страждущий до касаний, падкий на сиюминутную, ненавязчивую нежность, я напоминал себе Юджи, дерганного неврастеника, зацепившегося за полы медицинского халата после смерти последнего родственника. Я хватаю свои волосы, я жму, тру руки и шею, царапаю запястья и ключицы, но это не совсем я, это именно Сукуна, это его воля пульсирует во мне. Моя воля зудит в подреберье, и я едва держусь не сделать продольный разрез груди, чтобы почесать дрожащее сердце. В зеркале я вижу отблески глаз и оттиски скул, мое отражение, похожее на запятнанный цветок герани, сменяется чем-то изысканным, в предвкушении я целую пальцы Сукуны, как снизошедшую небесную манну. Эта одурманенность, трепетность вносит живость и ясность, толк и смысл в мое потоковое существование, эти руки гладят меня, эти глаза смотрят на меня через мои, это сердце, сросшееся с моим перикардами, задает ритм моему — неуемный, жаркий, сбивающий с ног. Сукуна доводит до края, так, что легкие слипаются в коллапсе, так, что слюна, как расплавленное железо, громко разбивается о пол.       В этом единении в моем теле мы бесконечны, как пристань, как море. Мой одинокий маяк.