Обещание: Невыполнимо

Год Девятый, Март Сан-Франциско В городе стеной стоял ливень. Из-за непогоды Ким сняла очки и пошла пешком, ведя мотоцикл рядом с собой. Всё, что она могла разглядеть, — это размытые серые пятна. Даже своей лучшей подруге она бы не доверила управлять мотоциклом в таких условиях. Так они шли, пока не решили укрыться под навесом какого-то магазинчика и переждать дождь. — Я этого Мика когда-нибудь придушу, — проворчала Ким, пытаясь протереть очки. Дождь лил косой, и холодные капли всё же попадали под навес, орошая её ноги. — Пока мы тут мокнем, как бездомные псины, он где-то кувыркается со своей очередной подружкой. — Ну, мы сами виноваты, что пошли с ним, — хмыкнула усталая Обри и поправила ремень чехла для гитары. Хорошо, что он непромокаемый. В утро того дня их басист, только разложившись на их кровати в их же съемной комнатке, сразу же объявил: «я предлагаю вам поучаствовать в благородном деле и помочь двум сердцам воссоединиться!». Ким долго пришлось уговаривать, но та пошла только ради Обри, которой было просто прикольно заняться чем-то таким. А именно: им нужны было, прячась в кустах, играть на гитаре под окнами какого-то общежития, где жила одна из десятка бывших Мика, пока он сам пел что-то наподобие серенады. Закончилось это успешно. Микаэль ушел с прерадостной девушкой под руку и даже не попрощался с подругами. А те отправились домой. — Напиши-ка этому придурку, что сегодня у нас прослушивание барабанщика, — произнесла Ким, поправляя очки. — А, да… Барабанщика, — пробурчала под нос Обри и достала кнопочный телефон. Она все еще не могла привыкнуть, что Ванс ушел из группы. Но ей ни за что нельзя было понять чувств его сестры, Ким, которые, впрочем, она тщательно скрывала под маской пофигизма и равнодушия. Ким, романтично любуясь дождем, достала из кармана куртки пачку с конфетами в виде цветных дражешек и кинула пару штук себе в рот. Потом взглянула на недавно набитую татуировку на предплечье. Птеродактиль. Красивое… Дождь колотил по навесу, как отбойный молоток, лужи под ногами увеличивались и ширились. Девушки чувствовали, что у них уже насквозь промокли их кроссовки. На улице — пустынно. Никого… Все сгинуло под этим дождем. — Ким? — вдруг подняла голос Обри. — Ты скучаешь по Вансу? Та фыркнула. Пережевав конфеты, она ответила: — Я надеюсь, ему прострелят руку или, знаешь, колено, и у него мозги встанут на место. — Кажется, это не так работает, — ухмыльнулась Обри. — Это метафора. Унылый голос Ким выражал, как же она на самом деле не готова это обсуждать. Вдруг, слегка повернув голову, она замерла. На стене висел агитационный плакат с призывом идти служить. Надо же: уже не двадцатый век, а способы пропаганды все те же. Значит, они работают. И тому было пока живое доказательства в виде Ванса. Хотя нет… Дело не в плакатах, не в фильмах, не в желание много зарабатывать и подчиняться кому-то — но и это все имело место быть. Ким сверлила взглядом этот плакат, стоя спиной к Обри. — Сранный милитаризм, — только и смогла произнести Ким, сдерживая слезы из последних сил. — Эт-то… Это из-за нее. — Кого? — Обри подошла к подруге и нерешительно приобняла ее со спины. — Матери. — Что, твоя мать виновата в американском милитаризме? — проговорила ей на ухо Обри. По телу той пронеслась дрожь, но она, вспылив, отпрянула от подруги. — Перестань стебаться, я тут строю драматичную сцену! — Ким вдохнула. Выдохнула. И продолжила тем же унылым голосом вещать. Ей явно хотелось просто это рассказать. — Я говорила, что ненавижу ее? — Эм, может, лет пять назад? — Тогда я была буйным подростком, так что не считается. А теперь… Ким вытащила из огромного кармана джинс канцелярский ножик. Выдвинула лезвие. — Я могу со всей уверенностью заявить, что ненавижу ее всем сердцем. Этот ее звонок… «О, привет, сыночка, как ты?! Приедь ко мне, мамочка так соскучилась, я тебе кое-что предложу! Только сестру с собой не бери!» — Ким изображала напыщенно противный тонкий голос, активно жестикулируя. Обри отошла, боясь попасть под горячую руку. — Ты не думала, что это может быть осознанное решение Ванса? — Обри резко взяла ее за плечо и косо посмотрела на лицо. Бледное, с мокрыми глазами. — Перестань во всем винить маму. Когда она умрет… — Ничего ты не понимаешь. Я знаю Ванса всю жизнь. — Ким скинула ее руку с плеча и сделала пару шагов вперед, выйдя из-под навеса. Вновь намокшие короткие волосы прилипли к ее лбу. — Я ее ненавижу, и это я тоже ненавижу. С этими словами она дважды махнула ножичком по плакату, располосовав его. Касаясь кирпичной стены, он издавал противный скрежет, но это не останавливало Ким. Она выдохнула сквозь зубы, всхлипнув. Когда-то они обсуждали, что человек наполовину состоит из отца, наполовину — из матери. Ненависть к кому-то из них неизбежно вела к ненависти и к половине самого себя. А Обри презирала обоих своих родителей. — Если убийство — это преступление, — вдруг начала говорить Обри, захватив внимание подруги, — то почему же на войне за это тебя назовут героем и наградят какими-то почетными бляшками, как на выставке собак? Это не моя фраза, если что, — усмехнулась Обри напоследок, дернув плечами. — Но я с ней согласна. Ким молча кивнула и вернулась под навес. Она, как обычно делала, утолила печаль горсткой конфет. К счастью, дождь уже начал стихать. Девушки продолжили пеший путь, а последние сто метров все-таки проехали на мотоцикле.

***

— Что-то ваш басист опаздывает, — проговорила пришедшая на прослушивание девушка. У нее был унылый безэмоциональный голос, она смотрела на Ким и Обри взглядом, выражающим безразличие к окружающему миру, из-под рванной черно-розовой челки, закрывающей один глаз. Сидя за барабанной установкой она лениво стукала палочками по медным тарелкам. Рядом валялась полупустая сумка в черную и белую клеточку, обвешанная значками. Ким разминала кулаки. В своих фантазиях она уже набивала морду ненавистному коллеге и заклятому другу. Они находились в маленькой студии, в которую едва помещались музыкальные инструменты, усилители и двухместный диванчик для отдыха. Но большего для счастья девушкам и не нужно было. Дождь колотил по стеклу. — Ладно, можем начать без него, — выдавила из себя Обри. Она тоже из-под последних сил скрывала агрессию. Она повернулась к худенькой и бледной барабанщице. — Покажи, что можешь сбацать. Та начала набивать несложный ритм. Было видно, как она под нос шептала «раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре…», стараясь не потеряться в ритме. Как бы там ни было, справлялась она хорошо. — Давай что-нибудь посложнее. Девушка плавно перевела ритмический рисунок в сложную, но не слишком быструю игру, бодро настукивая по тарелкам, а левой ногой постоянно экспериментировала с ритмом бас-барабана. — Ладно, теперь сыграй это, — сказала Ким, послушав ее около минуты, и подошла с листком бумаги. Пробежавшись взглядом по листку, девушка побледнела и округлила глаза. Убрав челку с одного глаза, она прочла ритмический рисунок, данный ей, еще раз и следом медленно подняла взгляд на гитаристок. — Вы шутите? Я такое если и сыграю, то не в таком би-пи-эме. — Играй, — твердо сказала Обри, и девушка, фыркнув, пробурчала что-то под нос и все-таки начала. Ее взгляд метался с листка бумаги на палочки в ее руках, она старалась изо всех сил, но все равно промахивалась, теряла ритм, и, когда палочка просто вылетела у нее из руки, Ким поймала ее и сделала жест, просящий остановиться. — Ладно, это была проверка на стрессоустойчивость, — она, зубасто улыбаясь, вернула девушке ее барабанную палочку. — Молодец! Ты, как минимум, попыталась сыграть. Ванс такое тоже не умел. — Проверка на стрессоустойчивость?! — возмутилась та. — Это очень больно для моей тонкой душевной организации! — Ага, ясно, — не впечатлилась Обри и взяла в руки свою гитару. — А теперь мы должны были начать играть, но… — Кому нужны эти басисты? — усмехнулась Ким. И тут дверь с грохотом открылась. — Что значит «кому нужны эти басисты»?! — воскликнул пораженный Микаэль, стоящий в дверном проеме. — А как же Пол Маккартни?! — Мик, ты… — Обри до того нахмурилась и покраснела, что, казалось, еще чуть-чуть — и она лопнет. — Ты, твою мать, специально стоял под дверью, чтобы поймать удачный момент?! В то время, как они втроем в очередной раз ругались, на них неотрывно и молчаливо смотрела юная барабанщица. Заметив ее, Микаэль торжественно с ней поздоровался. Она попросила себя называть Фрэнки, не выдавая настоящего имени. Пока он подключал бас-гитару, Обри раздавала всем по листку с нотами ее песни. Барабанщица заинтересованно хмыкнула. Ким, узнав это произведение, заметно побледнела и вздрогнула. «Мамочка». Обри написала ее чуть больше трех лет назад, когда они еще жили в Горизонте. Они записали эту песню, включив в состав очередного альбома, продали несколько дисков и кассет, и с тех пор никогда не играли ее ни на сцене, ни на переходах, ни даже на репетициях. Хотя поклонники у нее были… Ни Ким, ни Микаэль не стали ничего спрашивать. Прочистив горло, Обри пропела короткую акапеллу и посмотрела на Фрэнки: в этой песне в игру в первую очередь вступали барабаны. Та вздрогнула, но ловко подбросила палочки и начала стучать. Музыка началась. Эта песня, как ядовитая змея, источала из себя токсичную ненависть. Ритмический рисунок на припевах и бридже становился бешенным, почти беспорядочным, бас можно было хорошо различить под монотонным и твердым, как скала, вокалом и жесткими гитарными мелодиями в необычной гармонии. Любой дурак понимал, что эту песню Обри посвятила лично своей маме. Играя, Ким думала, чем же обусловлен выбор Обри. Тем, что они сегодня вспоминали мать Ким и Ванса? Или тем, что в этой песне просто хороший ритмический рисунок для проверки новой барабанщицы: не слишком простой, не слишком сложный, но достаточно сумасшедший — такой, какой у них в большинстве их песен? Если так, то Фрэнки хорошо справлялась, и, в целом, подходила на роль «замены» ее брата. Но было в ней что-то не так… Стиль одежды? Задержав дыхание, Ким внимала пению подруги. В маленькой комнате ее голос часто отражался от стен, и потребность в микрофоне отпадала. Она уже пела последний припев. Голос перестал быть монотонным, и Кимберли старалась игнорировать то, что Обри почти плакала, сдерживаясь из последних сил. Ким и Мик обменялись взглядами. Он тоже это слышал и уже не улыбался. Лица склонившейся и сосредоточенной Фрэнки не было видно. — О, чертовка, я проклинаю твое имя, ты пьешь и рвется моя душа на куски. Проклинаю тебя, мамочка-змея, ты адская свинья, я… — Всхлипнула, пальцы дрогнули. — ненавижу тебя-а-а! У этой песни долгое и медленное аутро, поэтому, когда Обри, срываясь в голове, выкрикнула последние слова, остальные продолжали играть на гитарах и барабанах. Но не Обри. Она сжала гриф гитары до побледнения костяшек, склонила голову на грудь так, что розово-черные локоны упали на лицо, прилипая к слезам, и затряслась всем телом. Ноги подкосились, и казалось, что еще чуть-чуть — и Обри свалится с ног. Медиатор звонко упал на пол. Она громко плакала. По-настоящему. Ким и Фрэнки одновременно остановились и лишь на мгновение посмотрели на вокалистку. Та вскинула голову и посмотрела на барабанщицу взглядом обезумевшего голодного зверя. — Импровизируйте! — выкрикнула Обри. Фрэнки покраснела, но попыталась продолжить игру. Быстрый, спокойный ритм. Ким и Микаэль последовали за ней, не снимая взгляда с Обри. — Сука, я ненавижу тебя! — воскликнула она в воздух, плеваясь. Слезы капали на пол. — Сука, сука, сраная мразь! Ким играла одни и те же аккорды, в одном и том же ритме, но разными переборами уже минуту. Звенели медные тарелки. Она не понимала, что ей думать и чувствовать, но ощущала подступающие и к ней слезы. — Ненавижу тебя, ты мне всю жизнь сломала! Шл**а! Сука! — уже срывающимся голосом крикнула Обри, после чего просто закрыла лицо ладонями и заорала в них. Еще минуту троица продолжала играть под аккомпанемент криков и рыданий, пока Микаэль внезапно не поставил гитару и не приблизился к подруге, стиснув ее в объятиях. — Мама, не надо, не надо, пусти! — зарыдала Обри, задергавшись. — Тс-с, все хорошо… — прошептал Мик, прижавшись щекой к ее макушке. Ким и Фрэнки прекратили играть. Они неловко смотрели в пол и не понимали, что нужно делать. Обри снова закрыла лицо ладонями и обессиленно упала в объятия друга. Всхлипы и периодические проклятия не кончались, пока Мик что-то утешающее шептал, но выпученными глазами испуганно смотрел в пустоту. Фрэнки подозвала Ким жестом и негромко спросила: — Что это происходит? — Полагаю, она проверяла, как ты можешь импровизировать… И… стрессоустойчивость. — И вы не знали, что она заплачет? — Я… Мы… Нет?.. Ким вздрогнула и бросил взгляд на подругу. Микаэль продолжал обнимать ее со спины, слегка покачивая влево-вправо, как младенца. Ким почему-то было противно было это видеть. Она же ее лучшая подруга, она должна быть на его месте. — Ну вы челы, конечно, странные, — произнесла Фрэнки и звякнула по хай-хэту. — Челы?.. Какие, блин, челы?! — вдруг разозлилась Ким. — Тебе сколько лет? — Пятн… Восемнадцать!.. Ким схватила барабанщицу за плечо и вывела из комнаты. За дверью слышались ее крики. Они же писали, что им нужны совершеннолетние барабанщики, а эта малышка не могла даже сесть за руль. Микаэль посадил Обри на диван, положив ее голову на свое плечо. Две минуты Обри успокаивалась, орошая солеными горячими слезами его шелковую сине-голубую рубашку. Наконец, она подняла голову, сделала несколько вдохов-выдохов, все еще срываясь на всхлипы, протерла краснющие глаза и отстранилась от Микаэля. Молчание… — Сегодня… — вдруг оборвала тишину Обри. — Сегодня годовщина ее смерти. — А… Я так и понял! Мик по привычке натянул улыбку. В этот раз она была максимально неестественной. Он оборвал попытку влезть в свой образ беззаботного дамского угодника с вечным счастьем на лице. — Прости, я лох и чмо, эмоциональный импотент. Не знаю, что сказать… — выдохнул Мик. — Я тут, я с тобой, можешь еще поплакать, все будет хорошо, что там еще?.. — Ты не должен, спасибо. — Обри похлопала друга по плечу, не поднимая взгляд. — Мне было достаточно и… — Она обняла себя за плечи. — И этого. — Я… не мог уже смотреть как ты плачешь. Произнося эти слова, Микаэль нервно рисовал пальцем круги на ноге, а его голос дрожал. Ему непривычно все это говорить… — Ким обычно тебя успокаивала. Но она что-то… затупила. Обри кивнула. Уставшая, она снова положила голову на плечо Микаэля. Какое-то время они, окутанные тишиной и гудением ламп, так сидели. — Ты скучаешь по маме? — внезапно спросил Микаэль. — Эм… Я очень… по ней скучаю, — честно, но через силу ответила Обри. — Но я все еще ее ненавижу. — Мои родители… — начал было Мик, но, поймав себя на том, что он снова начал говорить о себе, резко замолчал. Но Обри намекнула ему продолжить. — Короче, если бы у меня не было брата и сестры, они бы отказались от меня так же, как мама Ким от нее. Я — чмошник без образования, выгляжу, как фрик, в бога не верю. Но у них есть Дафна и Боуэн. Их… запасные варианты. Обри молча посмотрела на Мика. Она не понимала, к чему он это начал. — Я просто случайно об этом подумал. Ванс для его мамы — тоже запасной вариант. А у тебя даже сестры или брата нет, ха-ха! Почти ненаигранно он посмеялся и хлопнул подругу по спине. Та усмехнулась. — Вообще-то, у меня была сестра…

***

Вскоре вернулась Ким, уже без Фрэнки, но с клубничной шоколадкой для подруги. Обри, обессиленная, не стала с ней обсуждать произошедшее, как бы та не показывала страх и волнение. На следующий день они послушали игру еще двух барабанщиков и все же нашли подходящий вариант: двадцатидвухлетнюю девушку по имени Бекки с яркими зелеными глазами и светлыми волосами, которые не сочетались с ее серьезным характером и периодически просачивающимися черными шутками. А потом Микаэль объявил, что собрался полностью сосредоточиться на учебе и уйти из группы. От Ким, вместо ожидаемых криков радости и восторга, он услышал возмущение, обиду, почти слезы и что-то про «Мы же друзья, мы через столькое прошли!» и «Ты тоже нас бросаешь, да?!» А Обри постаралась принять это спокойно. Мысленно она заставляла себя думать лишь о том, что теперь они должны искать и басиста…