Возвращение

Гу Юнь не справился. Это было самой зловещей, самой отчаянной и самой трагичной ошибкой за всю его жизнь. Возвращение домой представляло из себя нечто до невозможного и странного трудное. Это было похоже на непостижимую грань, которую он пока не мог перешагнуть. Сложно было взглянуть в лицо этой сути, так прочно укоренившейся в его жизни спустя столько лет, этой мерзкой истине, от которой внутренности гнили, словно старые, забытые цветы. Гу Юнь вошёл в комнату и дверца за его спиной несчастно скрипнула. Звук – лезвие, воткнутое в жирное, холодное мясо. Гу Юню в груди было пусто и тесно одновременно: будто бы со входом в собственное поместье больное сердце замерло окончательно, в ожидании чего-то неизбежного, страшного и убиющего в своём пустом, сухом молчании. Пусто было и вокруг – одиноко горевшая лампа на столе была в жалких минутах от затухания, державшаяся на последнем издыхании, занавеси на окнах наглухо закрыты. Молчание пропитало воздух, отравило, сделало невыносимым одно лишь нахождение здесь. Гу Юнь подслеповато оглянулся, будто бы и вовсе не видя – он только что в очередной раз вернулся с северной границы. Вернулся домой. От застарелой усталости глаза противно слипались, плечи прогибались под невидимой тяжестью, медленно, но верно накатывающая волнами мигрень пронзала виски, распыляя мысли, не давая возможности сосредоточиться на чём-то одном. Единственное, на что хватало сил – устало присесть на край кровати. В костях всё ещё горело неизбежное ожидание и он не мог позволить себе расслабиться. Секунда за секундой стекали медленно, мучительно неторопливо, словно самая гадкая отрава, растворяющаяся в густом пространстве одинокой и холодной комнаты. Дверь распахнулась, безжалостно разворачивая и вспарывая удушающую тишину громким скрипом. Взору Гу Юня тут же открылись богатые, сверкающие в полутьме пространства одежды, блестящие в своей дороговизне и некой возвеличенной эфемерности. От чего-то дышать почти моментально стало сложно. Тяжко, словно на горло жестоко давили. Высокая фигура шагнула внутрь, тут же делая комнату какой-то неестественно душной, вязкой, тесной до помутнения сознания. Гу Юнь весь замер, напрягаясь, как натянутая до пределов струна. Его Величество медленно, значимо обвёл комнату взглядом, остановился на Гу Юне – словно тот был точно таким же предметом мебели, как и потёртый, поцарапанный стол. Гу Юню сложно было выяснить эмоции, затаенные на этом царственном, торжественном лице, сложно было вычленить чужие чувства и выявить подноготную. Невозможно, неясно, словно они были слишком недостижимы. Чужие мысли словно бы мелькали полупрозрачным хрусталем – красивым, невыразимым, практически мистическим. Давно прошли времена, когда он мог с легкостью понять происходящее в чужой душе. И даже от этой потери уже давно прошла горечь. Гу Юнь молча уставился в чужое холодное и непостижимое лицо, более не смея гадать. Его Величество ничего не сказал. Не издал и звука. Лишь беззвучно шагнул вперед, словно верный Властитель и хозяин этого места, прикрыл за собой дверь, ознаменовывая невидимые оковы, тут же замкнувшиеся на конечностях Гу Юня. Безмолвие и бессилие стали ему давно знакомы, принятые вынужденно. Золотые одежды зашуршали почти бесшумно, в который раз приближая неизбежное. Посеревшее от времени и повторения. Шаг за шагом. Гу Юнь невольно задержал дыхание: темные, бездонные глаза уставились в его лицо неестественно, притягательно и зловеще. Необъяснимые двойные зрачки молча приказывали не двигаться. Снаружи могла быть огромная, живая, нескончаемо движущаяся вселенная, но здесь, внутри, было всего лишь два безвольных существа, замершие в одной неизменной, искривленной точке. Чан Гэн подошёл к нему, точно приблизившийся злой рок, неостановимый и мрачный. Между ними не было места для слов. Гу Юнь не видел смысла, не знал, что сказать – так и было между ними в последние годы, когда Чан Гэн, уже переживший отмеченное себе время, оказался поглощен безумием. Убит невидимой болезнью, безмолвно и неизбежно. Никто поначалу и не заметил это так хорошо, как Гу Юнь. Черствая и холодная вина тяжестью забивала внутренности, оставляя разве что молчаливо смотреть на это лицо – такое болезненно знакомое, родное. Прямой нос. Высокие скулы. Выразительные глаза и изящный изгиб бровей, теперь так легко становящийся яростным, жестоким. Кудри волос, свободно и естественно спадающие на плечи, теперь почти всегда были заплетены в официальную, высокую прическу. Гу Юнь сглотнул, чувствуя неприятную, обжигающую горечь на корне языка. Он был не в силах оторвать глаз от пристального, смертельно сосредоточенного на нём, темного взгляда, от которого сердце начинало болезненно бесноваться в груди, словно встревоженный конь. Он мог почувствовать, как с каждой убийственно медлительно проходящей секундой кровь предательски отливала от его лица, а тело словно пустело, лишалось души и остатков накопленного тепла. Уже привычно, но всё же невыносимо. Тело лишалось сил, голова – желания бороться. Порой он забывал, было ли в его жизни ещё хоть что-либо, помимо борьбы. Гу Юнь дышал скованно, напряженно. Чан Гэн не отрывал от него взгляда, стоя прямо перед ним, словно неживая статуя. Гу Юню казалось, что он был предельно сосредоточен на человеке перед ним, но вот лёгкое мгновение, и на его подбородке сомкнулась смертельная, жесткая хватка холодных пальцев, грубо приподнимая. Гу Юнь сжал губы, не отводя глаз, не смея позволить себе. Казалось, это всё ещё что-то значило. Казалось, не всё было потеряно. Вот он – живой, настоящий, и его Чан Гэн вот-вот проснётся от своего нескончаемого, безумного кошмара. Но он не просыпался, а дни безжалостно перетекали в месяцы, неумолимо забирая у них всё, что могло бы быть. И с каждым таким разом Гу Юнь с оглушающим онемением ощущал, как что-то хрупкое и уязвимое вновь и вновь отламывалось внутри него, исчезало без следа, не оставляя больше даже боли. Была ли уже достигнута точка невозврата, или она всё еще ждала их впереди? Гу Юнь глядел в мертвые и жестокие глаза напротив, ни на секунду не оставляемый этим вопросом. Блеклое, безэмоциональное лицо Чан Гэна мрачно искривилось в подобии злой усмешки или недовольства, без ножа резанувшая по уязвимому месту. Словно кривая, неестественная маска, сотканная неизвестными, неподвластными им силами. Пальцы на его подбородке болезненно сжались, грубо потянули на себя, заставляя задирать голову. Чан Гэн лишь слегка наклонил голову в своём безмолвии, глаза его горели. Гу Юню вновь, в который раз подумалось, что сейчас его наконец-то убьют. Переместят ладонь на уязвимо открытую, услужливо подставленную шею и сожмут с нечеловеческой силой, с беспричинной жестокостью. Они столько раз были близки к этому, подходили к этой грани, словно неудержимое движение морских волн. Прилив – отлив. Чан Гэн в любой момент мог возжелать убить его, мог сделать это без единой толики сожаления или раскаяния. Ничто не остановило бы его. Но этого не происходило, и Гу Юнь продолжал затаивать дыхание. Чан Гэн склонился над ним, возвышаясь неконтролируемым стихийным бедствием, живым, страшным разрушением – Гу Юнь видел такие и раньше своими собственными глазами. Что его сдерживало? Тьма сцеплялась вокруг его фигуры, вплеталась в него почти потусторонне, золотистые отсветы лампы и блики на одеждах делали его похожим на статую, но Гу Юнь ощущал его горячее дыхание на своём лице. Нездоровый блеск в кроваво-красных глазах напротив захватывал всё сознание окончательно и бесповоротно. – Ты не можешь сбежать от меня, – сдавленно, на грани зловещего, пробирающего до самых костей шепота произнес Его Величество. Что-то тяжелое, невыразимое, полное вязкого безумия и неконтролируемой, сырой боли постоянно находилось в его тоне, когда он вот так говорил с Гу Юнем. Приказывал, словно одними словами мог поставить клеймо. Он часто любил произносить это, вновь и вновь, Гу Юнь давно понял: напоминать ему снова и снова, словно бы Гу Юнь когда либо в своей жизни мог забыть об этом страшном, неизбежном проклятии, захватившем их обоих смертельной болезнью. Словно бы он действительно мог сбежать. Словно бы он хотел. Он не мог. Не хотел. Гу Юнь сдавленно вдохнул, не отрывая взгляда от болезненно блестящих, темных глаз, уставившихся на него, точно багровые, ядовитые пауки. Собственный голос застрял где-то в горле, бесполезно и бесповоротно. Пальцы на подбородке сдавили с новой силой – там позже появятся новые бледные синяки. Через маску лица Его Величества на Гу Юня смотрело что-то потустороннее, яростное, жадное, заставляющее дыхание застывать в груди безвольным камнем. Голову раскалывало застарелой, знакомой болью, и Гу Юнь цеплялся за ткань собственных одежд, беспомощно пытаясь отыскать в человеке напротив что-то родное. Успокаивающее. – Ты не посмеешь, – зло прошипел Его Величество ему в лицо, в очередной раз не давая зародиться в чужой душе росткам самообмана, непозволительной надежды. Черты его лица как-то неясно, уродливо исказились в этой плотной, страшной полутьме, освещаемой лишь одной слабой, беспомощной лампой, что вот-вот погаснет. Он был воистину правителем этой страны; он был демоном, поразившим этот дом, поразившим его душу. Нежно и злобно пожравшим его сердце. Жадно. Гу Юню нечего было ответить – он не собирался никуда сбегать. Чан Гэн бы знал это, если бы на самом деле был здесь. Гу Юнь сказал однажды, уверенно и бесповоротно – он не позволит Чан Гэну сойти с ума. Он не позволит Чан Гэну сойти с ума. Глядя сейчас в темное, незнакомое в своём болезненном безумии лицо, он не мог найти в нём ничего от той светлой надежды, того острого ума и нежной, сверкающей и оглушительно тёплой любви, что здесь когда-то были. В горле застыл горький, тяжелый ком, не позволяющий нормально дышать. В груди, как и во всём вокруг, было холодно и пусто. Гу Юнь закрыл глаза. Он не мог позволить Чан Гэну сойти с ума. – Да, Ваше Величество.