Новый год

      В баре было безлюдно, но он, что удивительно, работал. Заведение всегда закрывалось в час ночи и сегодня, видимо, исключение сделано не было, даже несмотря на то, что в бар, никто кроме какого-то одинокого старика, не пришел. И все же это было странно, ведь мало кто (можно считать, что вообще никто) захочет встретить Новый год в маленьком дешевом баре, расположенном на окраине одного из спальных районов Йокогамы. Обычно, люди выбирали более респектабельные места, либо же предпочитали провести эту ночь с семьей. Однако в баре появились внезапные посетители. И речь не об одиноком старике.       Разумеется, это была идея Дазая. В последний момент он вдруг решил, что не хочет сидеть дома, хотя они с Достоевским праздновать Новый год изначально не планировали. У них в квартире не было ничего, что могло бы создать подобие праздничного настроения. Даже выпивки. Но выпить Дазаю захотелось, а все магазины в округе давно закрылись. Пришлось пойти в знакомый бар, где он периодически напивался. Достоевский составил ему компанию, но не то чтобы с особым удовольствием. Ему и без алкоголя было нормально, но он бы не бросил Дазая.       Так и случилось, что они теперь вместе сидели за дальним столиком в полумраке бара. На стойке стояла небольшая елка, украшенная гирляндой, там же сидел старик. Новогоднее убранство, впрочем, совсем не интересовало Дазая, его заботила лишь выпивка. На их столике стояло два стакана (виски со льдом) и никаких закусок. Идеально.       — Я говорил, что терпеть не могу Новый год? — поинтересовался Дазай и допил содержимое своего стакана, думая о том, что стоит повторить.       — Да, — согласился Достоевский, — раз десять только за сегодня.       — Потому что я правда его ненавижу! Бесит вся эта суета. Тупые люди бегают туда-сюда, покупают подарки, радуются непонятно чему. Как будто это важно. Но это ведь нихуя не важно. Отмечать Новый год придумали маркетологи и производители всякого барахла, желающие нажиться на наивных идиотах.       — Вообще-то отмечать Новый год придумали в Месопотамии в третьем тысячелетии до нашей эры, — возразил Достоевский.       — Не выебывайся.       Дазай махнул рукой бармену, жестом попросив принести еще виски.       — Раз ты так презираешь Новый год, почему мы пришли сюда? — спросил Достоевский, и был абсолютно прав в формулировке своего вопроса, ведь Дазай до последнего твердил о том, что праздновать они не будут.       — Мы не празднуем, мы выпиваем, это другое, — покачал головой Дазай, радуясь, что бармен уже несет им новые стаканы.       — Да неужели, — усмехнулся Федор. — Обычно, когда ты хочешь выпить, ты заботишься об этом заранее. Сейчас же ты придумал пойти в бар, когда на часах уже было двадцать три пятнадцать. Просто признай, что тебе захотелось отметить.       Ничего признавать Дазай не собирался хотя бы потому, что Достоевский заблуждался.       — Я суицидник, а не мазохист, не путай. У меня нет потребности делать то, что вызывает у меня отвращение. А Новый год вызывает! Ненавижу мигающие гирлянды. Кто их вообще придумал? Вдруг у меня от них приступ эпилепсии случится? — вновь пустился в рассуждения Дазай. — И торговые центры ненавижу! Был в одном недавно, так там на витринах всех магазинов с женской одеждой были блестящие платья. Кстати, они охуеть какие дорогие. Неужели люди действительно готовы потратить столько денег на сраное платье, которое они наденут раз в жизни?       — Тебе бы пошло блестящее платье, — хмыкнул Достоевский, улыбаясь немного пьяно.       Дазай, тоже будучи уже достаточно пьяным, испытал некоторое изумление.       — Не знал, что у тебя есть фетиш на женскую одежду, но… Если хочешь, могу купить тебе блестящее платье после Нового года, когда на них скидки будут.       Воображение Дазая нарисовало Федора в вечернем платье, и выглядело это весьма сексуально. Только он предпочел бы увидеть на Достоевском не пошлые пайетки и стразы, а что-нибудь однотонное (желательно белое или сиреневое) и шелковое с тонкими бретелями.       — Хорошо, — вдруг согласился Достоевский, — но тогда ты купишь себе блестящие женские трусы. Может на них тоже будут скидки после праздников.       — Существуют блестящие трусы? — удивился Дазай.       — Наверное.       Они оба рассмеялись. Надо полагать, достаточно громко. Старик, сидящий за барной стойкой обернулся, бросив на них недобрый взгляд.       — Еще я ненавижу Новый год потому…       — Заткись, — перебил Федор. — Твое нытье уже заебало. Я в курсе, почему ты ненавидишь Новый год.       — Почему?       Достоевский ничего не ответил, лишь пожал плечами и оставил от себя пустой стакан. Дазай тут же озадачил бармена налить им еще.       На самом деле, Осаму терпеть не мог праздники (любые, не только Новый год) не из-за внешней мишуры и суеты. Из-за них, конечно, тоже, но основная причина крылась в другом. Дазай всегда чувствовал себя лишним в обществе, но на праздники это ощущение обострялось в несколько раз. Умом он понимал, что ничего не теряет, не принимая участия в предновогодней суете, но ему все равно делалось как-то тоскливо на душе. Дазай даже завидовал людям, которые способны получать удовольствие от покупки подарков и встреч с друзьями. Наверное, в их сердцах не было той всепоглощающей пустоты, что преследовала его столько, сколько он себя помнит. Новый год делал многих людей по-настоящему счастливыми, и по этой же причине Дазай его ненавидел. Ощущал себя лишним на этом празднике жизни. Сама жизнь, впрочем, тоже казалась ему лишней, но теперь не об этом. Еще будучи ребенком во время зимних праздников Дазай мечтал только об одной — о том, чтобы они быстрее закончились. А еще в эту пору его особенно сильно тянуло прыгать с мостов и ложиться под поезда. Только этот год стал исключением, потому что…       Дазай накрыл руку Достоевского, лежащую на столе, своей. Погладил непривычно теплую кожу большим пальцем и заглянул ему в глаза. Федор едва заметно улыбнулся.       Рядом с Достоевским жизнь становилась чуть менее невыносимой даже на Новый год. Быть может, она не была невыносимой вовсе. По крайней мере, Дазаю нравилось сидеть с ним в баре и пить виски. Только вот делать это молча он не собирался.       — Ты же тоже ненавидишь Новый год, — сказал Дазай, намекая на то, что они с Федором одинаковые.       Одинаково ущербные и отвергнутые обществом нормальных людей, но нашедшие утешение друг в друге.       — Я никогда не говорил, что ненавижу Новый год, — возразил Достоевский, — мне просто все равно на него.       Бармен принес им виски, забрал пустые стаканы и, задержавшись у столика на пару мгновений, сказал:       — С Новым годом!       Действительно. Часы показывали ровно двенадцать. И это не вызывало совершенно никаких эмоций.       Когда бармен ушел, Достоевский поднял стакан в воздух и сказал:       — С праздником, который ты ненавидишь!       — С праздником, на который тебе все равно! — отозвался Дазай.       Их стаканы со звоном соприкоснулись, ознаменовав начало нового года. Который, правда, будет точно таким же, как предыдущий. Или хуже, потому что вера в лучшее — удел дураков.       Позже, когда виски в стаканах не осталось, как и не осталось желания заказывать еще (они оба уже напились достаточно), Дазай вопросительно изогнул бровь, поинтересовавшись:       — Ну и где мой подарок?       — Прости, только сейчас узнал, что ты хочешь блестящие трусы, не успел купить, — наигранно извинился Достоевский.       — Вообще-то ты сам эту хуйню придумал. И это не честно!       — Что не честно? — не понял Достоевский.       — Платье стоит дороже, чем трусы, — пояснил Дазай.       И они вновь пьяно рассмеялись. И было совсем неплохо, несмотря всю ту ненависть, что Дазай испытывал к Новому году. Он даже знал, как сделать праздник еще лучше. Для этого нужно было всего лишь вернуться в квартиру и заняться чем-нибудь интересным. Пока, к сожалению, без вечернего платья и блестящих трусов, но все же. Это он и предложил.       — Пошли отсюда.       Федор согласился. Дазай бросил несколько смятых купюр на барную стойку, не поскупившись на чаевые, приличия ради, поздравил бармена и одинокого старика с наступившим новым годом, после чего оделся и вышел на улицу вслед за Достоевским.       Там шел холодный дождь, и настроение от этого должно было испортиться. Должно было у нормальных людей. Дазаю же наоборот понравилось, что погода порадовала толпу зевак, собравшихся в центре, чтобы посмотреть фейерверк, столь внезапным сюрпризом. Он видел в этом злую иронию.       Достоевский сетовал на то, что зимой в Йокогаме стоит постоянно носить с собой зонт, но у Дазая зонта не имелось в принципе. И дождь его нисколько не печалил. Прохладные капли, падающие на лицо дарили наслаждение. Однако очень скоро захотелось согреться.       Когда они почти дошли до дома, где на пятом этаже располагалась квартира, давно ставшая их квартирой, Дазай резко остановился, вынуждая Достоевского поступить так же. Он, предварительно убедившись, что на улице никого нет, обхватил его лицо руками и поцеловал в губы. Дазай желал сделать этот поцелуй напористым и страстным, но Федор, без объяснения причин, превратил его в нечто нежное и трепетное. И сердце от этого забилось лишь сильнее.       Федор отстранился первым и тихо сказал, теперь искренне, а не с издевкой, как тогда в баре:       — С Новым годом.       — И тебя, — ответил Дазая. — Спасибо, что встретил его со мной.       Они еще раз поцеловались и Дазай вновь подметил, что рядом с Достоевским Новый год начал казаться совсем не таким ненавистным и ужасным, каким казался раньше. Впрочем, как и сама жизнь.