День, когда мы встретились с тобой

Зима. Вечер. Заснеженные улицы переполнены людьми, чьи головы забиты только предновогодней суетой. Огни города сияли тысячей маленьких сапфиров, словно помогая блестящему снегу отражать свет бледной Луны, отчего казалось, что Земля светит в тысячу раз сильнее её спутника, ослепляя даже простых прохожих. Город темнел вдали. Сегодня никому не позволено спать. Весь вечер отовсюду будет звучать музыка всевозможных исполнителей, на улице будут стоять запахи ели и мандариновой цедры, из домов будут звенеть бокалы полные шампанского. А ровно в полночь всё небо озарит тысяча красок, горящих ярко-ярко, так, что страшно ослепнуть, но тлеющих так быстро… как цветение маков. И успехом в новогоднюю ночь было отмечать этот праздник где-нибудь за городом, в отчужденном домике в лесу, или в дорогом отеле в другой стране, или в ресторане, гордо возвышающемся над городом. Разумеется, всего ночь или даже пара часов в такой день стоили некоторым пожизненной работы, однако одной парочке удалось достать себе место в одном таком ресторане. Да и, не где-нибудь, а в VIP ложе на самом верхнем этаже, где сегодня был лишь один столик. Окна ложи, а точнее одно, огромное панорамное окно в пол, выходило на ель, украшенную несчитанным количеством стеклянных шаров и разноцветных гирлянд. Стены были выкрашены в кофейный цвет и украшены картинами, написанными маслом. Где-то виднелись белые руки. Где-то поцелуй, завуалированный дымкой. Где-то белые розы и вино. Потолок был чёрным с окантовкой по краям. Свет — тёплым и немного приглушённым, из-за чего очертания лиц приобретали красивый золотистый цвет. Силуэты двух, похожих на куколок, влюблённых обтягивали тени. На столе с бархатной скатертью и серебряной посудой стояло вино и пара бокалов. Бледная рука скользнула по приборам, и юноша, которому эта рука принадлежала, взглянул своими алыми глазами на своего спутника, стоящего немного поодаль. — Ты сегодня ещё прекраснее, чем обычно, Скарамучча, — на губах юноши играла милая улыбка. — Твои глаза сияют ярче, чем звёзды сегодняшней ночью. — А твой язык, всё так же подвешен, Каэдэхара, — парень поправил на себе идеально выглаженную рубашку, накрытую чёрной бархатной жилеткой, и красный галстук. — Не трать силы понапрасну, лучше используй их с пользой. С этими словами парень подошёл ближе к юноше в красной рубашке, расстёгнутой до невозможности вульгарно на груди. Скарамучча притянул того за воротник к себе и недовольно оглядел его: — Поцелуй меня уже! Кадзуха рассмеялся и так тихо и спокойно, аккуратно взял лицо своего спутника этого вечера и притянул к себе, нежно и чувственно целуя его мягкие розовые губы. Язык парня скользнул в чужой тёплый рот и начал его нежно обхаживать, до тех пор, пока воздух, а точнее его недостаток и теснота в глазах не усмирили пыл двух парней, и те нехотя отпустили друг друга. Посвятив несколько минут любованию друг другом, двое всё же уселись за столик, вынужденные смотреть на вид городских огней. Официант разлил вино и удалился, оставив пару наедине. — Помнишь, как мы провели это день всего год назад? — вдруг заметил один из юношей, отпив маленький глоток вина. — Хм? С чего ты решил это вспомнить? — немного удивился такому вопросу юноша с красным галстуком. — Просто, у нас сегодня годовщина, получается, — блондин хмыкнул и пожал плечами, отпив ещё глоток вина. Его собеседник вздохнул, молча посмотрел на бутылку вина, а затем на небо, после перевёл взгляд на своё отражение на стекле: — Конечно, помню… — юноша моргнул и отпил большой глоток алкоголя. — Такое не забывается… Зима. Вечер. Заснеженные улицы переполнены людьми, чьи головы забиты только серой неструктурированной суетой. Нет ни огней, ни ярких украшений, ни весёлого и приятного волнения. Единственный спутник всех засушенных своей жизнью прохожих — это лишь мерцающий вдоль тропинок снег, который они бесцеремонно сметали в сторону, собирая его в горы, как какой-то хлам на чердаке. И не замечали. По одной такой протоптанной тропинке шёл юноша. Среди сине-фиолетового пейзажа утыканных на каждом шагу панельных домов, от коего количества, казалось, и места вздохнуть нет, его силуэт бросался в глаза меньше всего. Он словно давно уже стал неотъемлемой частью этой картины, не по своей воле вписанный в неё. Чёрная куртка нараспашку, отсутствие шапки, тёмные штаны и худощавый, слегка скривленный вперёд контур его безликой тени, падающей на тысячу никому не нужных белых частичек искусства. Скарамучча тихо плёлся по улице, недовольно вороша снег под ногами, засунув руки в карман. В голове пусто так же, как и на улице. Парень шмыгал и потирал замёрзшие щёки. На улице стоял минус. Всевозможные прохожие уже давно были рассажены по своим домам за праздничными столами. Семьи и друзья вместе поедали оливье и мандарины, танцевали, водили хороводы у ёлок и пили самый дорогой алкоголь, который могли себе позволить, ведь сегодня можно. На столах красовались сервизы, которые самый старший член семьи обычно хранил в серванте. Сегодня та самая ночь, когда ему позволено блеснуть во всей красе, чтобы потом опять пылиться в шкафу ещё год, позабытым всеми. Скарамучча иногда поглядывал на счастливые лица в окнах и лишь с омерзением отворачивался, показательно кривя уголки губ и брови. Юноша искренне дивился тому, сколько счастья людям могут принести посиделки в душной комнате, ограниченные столом, ломящимся от еды, и заканчивая ёлкой. Его сердце было пропитано отвращением к этому празднику, вовсе не из-за людей. И, честно говоря, злился то он не на них. Душу его терзали воспоминания о своём домашнем празднике, пропитанном лицемерием. Словно тонкий лист идеально чистой, белоснежной бумаги залили не чернильницей, а целой бочкой чернил, что бесповоротно омрачили чужое сердце. И ещё больше парень погружался в темноту, испытывая непроизвольный укол обиды вперемешку с завистью. Он отчаянно вглядывался в лица людей, что мутнели от снега на ресницах, и пытался увидеть в них что-то особенное. Какое-то секретное, недостижимое чувство. Нечто такое, что смогло бы ответить на его вопрос «Почему не я?.. Почему у меня не может быть праздника? Почему другие люди так счастливы, делая всё это? Неужели я не заслужил почувствовать даже каплю этого счастья?.. почему…?». Но ответить на вопрос было некому. Сколько бы он не спрашивал, ни красные телефонные будки с падающим с полукруглых крыш снегом, ни прохожие коты, что смотрели на него прекрасными, очаровательными, молящими их забрать глазками, ни смех и счастливые лица людей, ни чёрный лес на окраине города, ни замёрзшая река с мостом над ней, ни тишина молчащего одиночества не отвечали. Никто не знал. А тем не менее, единственное, на что мог рассчитывать одиночка, ищущий на улице смысл своего бытия — это связка маленьких и вялых мандаринов, сжатая в окоченевшей руке, и весьма печальная веточка сосны, украшенная завалявшимся шариком и стоящая на столе в тесной квартирке в подвале. Не хотелось возвращаться домой. Ни в квартиру, ни в родной дом. Там ещё хуже. Но денег едва хватало на проезд по городу. Поэтому, приняв решение, Мучча отправился колесить по городу до самых курантов, чтобы забыться. Прошло много времени. Было примерно половина одиннадцатого. Какие-то прохожие любезно поделились и не раз сигаретами с юношей. Это немного согревало ледяные до иголочек по коже руки. Один особо понимающий мужчина даже поделился с ним глоточком алкоголя. От холода уже начало сводить ноги. Скарамучча был очень далеко от дома, гуляя где-то на окраине вдоль неизвестных низеньких домов с одной стороны и какого-то торгового центра подальше с другой. Жёлтый свет фонарей выедал глаза и противно мигал. Юноша сделал последнюю затяжку своей подаренной сигаретой и кинул её в сторону, подняв глаза на идущий с неба снег. Он красиво кружился в вечернем танце. Так тихо и спокойно, совсем безмолвно сопровождая каждого одинокого, и не совсем, путника. «Красиво. Интересно, каково им быть на других не похожими?» По щеке скатилась хрустальная слезинка, быстро канувшая в небытие, стоило парню смести её рукавом и тихонько всхлипнуть. Парнишка вздохнул и решил, что пора уже и домой. Завтра будет день, такой же, как обычно, и всё будет по-старому. Скарамучча опустил взгляд и тут же чуть ли не подпрыгнул от испуга. Прямо перед ним стоял мило улыбающийся парень с коробкой в праздничной обёртке в руках, с белее, чем снег, копной волос, с единственной выбивающейся алой прядью и румянцем на щеках. Он бы поклялся, что не слышал, как тот подошёл. «Нечисть что-ли…?» Незнакомец улыбнулся и явил Мучче свои хрустально-красные глаза. Точно нечисть. — Ты! Как ты так тихо подошёл?! И вообще, пугать так людей нельзя! — завозмущался не совсем трезвый Скарамучча. — Ха? Ой, прости-прости! Я совсем не хотел никого пугать, ха-ха. Я просто немного заблудился и заметил, что ты бродишь тут совсем один, вот и подошёл. Скарамучча недовольно оглядел парня и фыркнул: — Я сам не местный. Ничего сказать не могу. — Да? Слушай, а ты сильно занят сегодня? Странный вопрос, я знаю, но ты, похоже, исключение из правил, — заметил юноша и невольно хихикнул, выдыхая тёплый пар. — Тебе-то какое дело? — буркнул парень и уже хотел поскорее отсюда свалить, как вдруг незнакомец снова обратился к нему. — Понимаешь… Так вышло, что я сегодня совсем один и мне не с кем провести Новый год. А ты тут вроде тоже, сам по себе, вот я и хотел предложить зайти ко мне на чай, ха-ха. Юноша развернулся и крайне подозрительно оглядел белокурого. А тот всё продолжал: — Ты, кажется, плакал из-за-… — не успел тот договорить, как Скарамучча в бешенстве заткнул ему рот. — Хорошо-хорошо! Всё! Пойду я с тобой! Только не надо вот этих стрёмных уточнений! — парень недовольно буркнул и скрутился ещё сильнее, засунув руки в карманы. Кадзуха улыбнулся довольно и стал рядом с новым знакомым. Те пошли, куда глаза глядят. Много чего из этой ночи так и осталось покрыто чёрной вуалью опьянения. Однако, похоже, молитвы двух маленьких одиночек были услышаны. Кто же знал, чем это в итоге обернётся? Два силуэта стояли рядом. Один приобнимал плечо другого, мягко притянув в себе. Вместе они стояли, обнявшись, и ждали огней в воздухе. Кадзуха чмокнул парня рядом в макушку и прижал к себе, когда тот поёжился от ветра. — Нгх, ну, когда там уже салют… — Потерпи немного, Куни. — Не зови меня так… Да, он остался всё таким же вредным… И Кадзуха это любил. Он любил всего его, а Скарамучча любил в ответ. И даже самая большая в мире поэма не могла выразить их любовь друг к другу. Неожиданно прозвучал свист. Небо озарилось яркими брызгами тысячи огней и засияло. Оно то алело, то синело, то светилось всей палитрой цветов сразу, ни на секунду не переставая мигать. Много-много-много салютов стреляли то тут, то там. И золотые кисти рассыпались в воздухе и угасали, а на их место растекались новые. Хороводы красок мерцали в восторженных глазах двух влюбленных на крыше, так сильно завораживая и туманя взгляд, что Кадзуха и не заметил, как перед его лицом что-то блестело, а Скарамучча вдруг пропал из объятий, опустившись на колено. Кадзуха застыл в немом потрясении. — Ты выйдешь за меня? Кадзуха ошарашенно молчал несколько секунд, тянущихся целую вечность. Кольцо было просто изумительно. Высечено из хрусталя, с аметистом в центре и другими камнями по краям. — Куни…э-это… — Я приму, если ты пока не готов и если сейчас откажешь мне, — ровно сказал тот. На самом деле, внутри парня бушевал ураган похлеще всех этих салютов. Однако Кадзуха только улыбнулся и достал из кармана коробочку, продемонстрировав Мучче его будущее обручальное кольцо. С губ Скарамуччи сорвался не менее восторженный вздох. — Хах… Если честно, я хотел подарить его на твой день рождения, но… — не успел Кадзуха закончить, как Скарамучча прижался к нему всем телом, так, что стыдно слышно безбашенный стук двух сердец. Он сжал пальцами одежду парня и тихо, сипло, от подступивших к горлу слёз прошептал: «Я люблю тебя… Кадзуха, я тебя люблю». Каэдэхара замер, а затем прижал того крепче к себе. Юноша вытер неконтролируемые слезы Муччи и осторожно коснулся его дрожащих губ своими. Аккуратно, тот затянул Скарамуччу в долгий, нежный и чувственный поцелуй. Обхватил его руками и вжался сильнее губами, тихо вздыхая от удовольствия, кружащего голову похлеще вина. Они стояли на крыше, целовались, плюя на всех и вся вокруг, а на небе гремел салют, заглушающий их признания для всех остальных. "Я тоже люблю тебя, Куни".