мольберт.

–мой король! - сегодня шан цинхуа, как и каждый день до этого, весел и жив. крутя кисточку между пальцев, он большими шагами идёт к середине зала, чтобы вытащить из-под подмышки мольберт и лёгким движением поставить его. неустойчиво поставить, вспомнив, что он не закрыл дверь зала! его король позирует только для его глаз. грохот,—упал мольберт. шан цинхуа бросает кисть, которую крутил в руках, возле уже закрытой двери и охая спешно бежит поднимать то, что упало раньше, попутно извиняясь. мобэй цзюнь громко вздыхает на каждое действие художника, но не закатывает глаза—просто не может их оторвать от этой носящейся по всему залу заднице. слишком много этого энергичного зайчика… мобэй хмурит брови и плотнее кутается в мантию. нужно успокоиться. сегодня его рисуют абсолютно без одежды. голый король и его прекрасный причиндал в обхвате как рука шан цинхуа и в размере как половина его руки… глубокое дыхание и, закрывая глаза, думая о возможном стыде, мобэй цзюнь утихомиривает себя, а когда открывает глаза, готовый представить шан цинхуа свой холодный взор, мельком встречается с глазами художника, а потом и с его губами, растянутыми в улыбке, которые тянутся к его переносице. –мой король… - шан цинхуа со звуком сосредоточенно чмокает мобэй цзюня между глаз под меткой. возможно, настолько концентрирующегося на чём-то шан цинхуа король видел только в его первую неделю работы, а потом вся художественная деятельность во дворце превратилась в балаган, который затронул и сердце молодого правителя. не в силах больше терпеть, мобэй цзюнь схватил горе-художника двумя ладонями за лицо и притянул к себе, кратко поцеловав в губы, сразу же отстраняя, чтобы посмотреть на реакцию… стоит ли продолжать? сердце демона билось быстро из-за волнения и возбуждения, а ладони еле заметно подрагивали, глаза нервно блуждали по лицу шан цинхуа, когда тот наконец-то обвил руки мобэй цзюня своими и тепло улыбнулся, чтобы показать, что ему комфортно и всё отлично. после этого шан цинхуа покраснел. мобэй цзюнь не любил терпеть и мало когда это делал, но, чтобы не спугнуть свой любовный интерес, приходилось медлить и действовать осторожно. сегодня оковы были сняты и король буйствовал. это конец для придворного художника. большие руки теперь обхватили мягкие ягодицы и мяли их, раздвигая через штаны, пока шан цинхуа мокро целовался, постанывая королю в рот и, притягиваясь ближе, садился на сильные ноги, которые наполовину прикрывала мантия. художник поздно почувствовал, что от штанов на нём осталось одно название. это произошло в момент, когда его ямочки между булками коснулось что-то неизмеримо большое и тёплое и… в какой-то мере острое и цепляющееся. мобэй метался взглядом по шан цинхуа, побледнев, выдавил из себя, что на этом сегодня точно всё и ладони перестали греть задницу, вместо этого проводя по ногам художника вверх-вниз в попытках успокоить. не сегодня. мобэй… не сегодня. ни ког да –мой король! - шан цинхуа шлёпнул мобэй цзюня по щекам и притянул для второго грязного поцелуя. он грубо сминал губы и очерчивал языком нёбо в чужом рту и покусывал, когда слегка отстранялся, чтобы набрать воздуха и выдохнуть в другого. его руки блуждали по голове и шее его короля в поисках удобной позиции. шан цинхуа схватился за волосы сильно и грубо, отстранившись и грозно посмотрев в покрасневшие глаза мобэй цзюня. –я буду твоим. и этих слов хватило, чтобы мобэй цзюнь с новой силой взял художника под ягодицы и перевернул, прижав к дивану, на котором сидел до этого сам. словно волна, он накатывал и разбивал его на тысячи частей, растворял в себе. мобэй цзюнь накатывал с чудовищной силой и шан цинхуа не смел метаться под напором короля. –я очень хотел прижать тебя к мольберту, который с грохотом валился у тебя из рук. каждый день. лицом. чтобы ты оттопырил задницу, вымаливая прощения и я бы тебя со всей силы огрел по ней, а потом бы невыносимо долго разрабатывал пальцами, пока ты стоишь на четвереньках. и я делал бы это до тех пор, пока ты не начнёшь просить вставить. но сейчас ты лежишь здесь подо мной, а мольберт там. сегодня мы дойдём до конца.