сценарием не предусмотрено

изображение на долю секунды застывает в растерянности, но тут же уходит на задний план, чтобы уступить место новому повороту событий. такому ожидаемому, до сжатых пальцев стыдному и такому непредсказуемому в своём конце. наверное, сейчас всё выглядит самым жалким образом, но в кадре он всегда выглядит восхитительно. мало того, он и есть самый лучший. удерживает планку неотразимого и потрясающего. от его вида по коже пробегают мурашки. это и ожидаемо. картина самая понятная, но реализована в жизни настолько плохо, что хочется не поверить и оказаться за дверью. его никто не звал, но серёжа почему-то оказывается там. может, и в этот раз стоило всё пропустить мимо ушей? и вот он уже в самом центре событий. пусть курсед начнёт оправдываться, если сможет сказать хоть слово. и пока изо рта может вылететь только непроизвольное ругательство или громкий стон по инерции, то достаточно просто проникнуться всей удивительной красотой этого мгновения: ни на секунду не отвести взгляд, заставляя курседа кончать прямо под перспективой изучения всего процесса. именно бегающие глаза по чужому телу создают ту самую атмосферу, что так властно притягивает к себе. кульминация будет захватывать и ослеплять, намекая, что серёже нельзя было вообще на это смотреть. нельзя знать. нельзя догадываться, пусть всё и так приводит к одной точке. её можно уловить глазами или поставить на любой открытой сейчас части тела. вот поэтому всё и происходит, когда уже нет возможности остановиться, даже осознавая, что на тебя откровенно пялятся, чуть ли не вступая с тобой в прямой контакт. но акума не отвлекает. рассматривает, изучает, глазеет, удивляется. позволяет киру беспечно вновь прикрыть глаза. сейчас спокойно. немного страшно, но лишь самую малость. без криков и прерываний. серёжа слишком воспитанный, чтобы останавливать хорошо расписанное представление. лучше пусть он тоже сохранит до конца откровенное наслаждение от созерцания всего действа. пусть всё будет похоже на сеанс особой связи: без слов и лишних движений, что могли бы сбить обоих с толку. только тихие всхлипы из-под полуопущенных век, что доступны всем, но доступны только одному — и только серёже. его присутствие ощущается глотком свежего воздуха в душной комнате, где всё пропитано вседозволенностью. и эта безнаказанность вдвойне превышает квадратные метры этой квартирки, за которую он явно переплатил. за айфон не забыл переплатить, потому что памяти в нём хватает и на относительно неприличные фото, на бесстыдные видосы с дрочкой и чем-то менее масштабным, и на тиктоки с котятами хватало. вот только последние не играют никакой значимой роли, не заслуживают внимания никакими «эпатажными» действиями и не решают ни одного вопроса жизни. курсед тоже ничего не решает, но откладывает решение прерваться. можно только мечтать о таком притворстве, как при контакте с курседом. и всё-таки как-то можно вывести его на истинные эмоции. тогда он полностью обнажится, даже если будет скрываться за наслаиванием одежды. можно обнажить его дважды, и это уже создаёт квадрат. с математикой плохо, зато деньги считать он любит. так и являлось бы во снах желание разложить на кровати зелёные купюры и никак не омрачать свои мечты таким отвратительным процессом, который приходит первым в голову, если выпадает шанс увидеть курседа полностью открытым. стыдно признаться в своём интересе, потому что это будет уже казаться извращением, если не очевидной истиной. кир в таком обличии привлекает. так и нужно, чтобы при мысли о курседе вылезал из подсознания весь тот самый настоящий образ, что держится вне этого всего процесса. остаётся только аккуратней входить в комнату без разрешения и стереть себе память, чтобы потом снова пойти на поводу у интереса. уже и паниковать незачем, только кадр испортит и придётся переносить это всё на потом. а потом и настроения не будет, и задор пропадёт, и расслабиться не сможет. серёжа всему этому придаёт совершенно другую окраску. это будет заметно, если кто-то будет сфокусирован хоть на чём-то, кроме самого курседа. кир пытается прогнуться конкретно под эту аудиторию, изогнуться и дать понять, что ему хорошо здесь. лучше всех. а может, он пытается быть более раскрепощённым, чем сам думает, и на видеороликах вначале это особенно видно. так ведь интересно смотреть на то, как движения становятся увереннее, а посты развратнее. можно смело повышать цену за подписку, чтобы не продешевить собой. никто и не исключает, что в интернете есть куча бесплатного и доступного порева на любой вкус, но люди оформляют платную подписку из-за возможности увидеть ещё больше, заявить о своих правах на тело за эти несчастные несколько долларов. или не несколько, но сути не меняет. для акумы он сейчас немного перегибает. всё могло бы объясняться, разжёвываться и оправдываться или оборачиваться попыткой втянуть в этот видеоролик. не самый горячий, но по кадру выглядело более-менее уютно. вполне можно додуматься самому подать голос, а не стоять и пялиться. ещё можно по-приличному покинуть комнату, откладывая разговор на несостоявшееся «потом». вот только акума выбирает не притворяться, а обнажиться сразу. пока только душу, будто и впрямь такое привычное дело. оно и было бы так, но не настолько догола, чтобы показать скелет под содранными кусками кожи. а именно так и ощущалось это решение продолжать наблюдать. чувственно и со всеми вытекающими вопросами, отбивающимися в голове у обоих такой непонятной утомительной болью, словно она скрывалась тысячи лет и в один момент решила просто надавить на последние мозги. серёжа не думает лезть в чужую, но не может точно знать, что его образ обделён возможностью выныривать на поверхность и наделяться чертами адекватности. серёжа не залезет соседу в голову, потому что у обоих черти въедливые и смешивать как-то не хочется. кир сам подкидывает ему парочку своих. они невпопад топчутся где-то, кажется, по потолку, а затем ползут по стенам и всё увереннее усаживаются в глазах курседа. наверняка уже вовсю отплясывают свои ритуальные танцы, хороня последние рамки приличия. они порассыпались осколками, будто так и нужно было. курсед сам начал ломать их, оставляя место для усугубления некоторых сколов и трещин. не доламывал чисто из интереса, но каждый раз пытался не вывихнуть себе чего-либо, ухватываясь свободной рукой за простынь, представляя вместо неё чужую руку. акума не знал, но подозревал. только и поэтому позволял себе ютиться в самом углу, бесстыднически подначивая развратные мысли расходиться как можно дальше, просто чтобы было какой властью упиваться. это не похоже ни на подглядывание, ни на вторжение в личную жизнь. это похоже на среднего уровня флирт, только непонятно, в какую сторону нужно было склонять: позволить остаться в кадре, додрачивая под изучающим взглядом или пальчиком поманить к себе, а потом уже ебаться с этой кучкой бесов и проблем. кир разрешает акуме не решать, какая жертвенность. и нимб горит, и черти отступают, потому что серёжа удостоился пройти все круги ада, да и на курседовское тело будто воском капали. отлично бы под картину мира вписалась бдсм-программа с верёвками и зажжённой свечой, чтобы и правда воск оказался воском, а не красивыми каплями пота от усердной ручной работы. и усердия того там вложено было больше для картинки: подвинуться чуть, позу сменить, рот пошире приоткрыть, пытаться дышать полной грудью, стонов побольше выдавать правдоподобных, да различимых серёжей от настоящих. дел невпроворот постоянно, но глаза в глаза всегда успевается. акума и головой бы приложился от промежуточного взгляда курседа в его сторону. так привычно, что с каждым коротким увеличивается желание найти где-то в комнате стул, но и глаза отводить не желает, вдруг чего ещё уловит. у серёжи движения ещё более хаотичные, чем у кира в его положении. и честно, хотелось примерить на себя его положение, только без телефона, пристроившегося где-то в роли безрукого оператора. смирение приходит с чьим-то выдохом, одновременным. стул ищется, чтобы усадить себя. правда-правда хочется уложиться рядом, но заведомо неизвестно, не прямая ли это трансляция. на глупостях, за которые берётся много единиц возбуждения, можно и лицом в кадр влететь. да и с радостью, если честно, можно было бы ртом на причинное место налететь, только глаза закрыть, и так слишком долго пялился. желание не может остаться усмирённым, лишь тихо упокоенным под рукой акумы, выраженное откровенно вставшим членом. с какой заинтересованностью «глаза в глаза» превращается в соревнования по откровениям друг с другом. теперь палит курсед. палит, пялится и палится. по полной и откровенно, даже лицо отворачивает от телефона, чтобы потом проклясть шею, которая заболит через пару минут. пары минут киру уж точно хватит, не для насмотреться, а хотя бы откровенно позорно кончить. просит уже ангельской выдержки, молящий взгляд в потолок выдаёт: пред глазами возводит стенку, думает о самом непривлекательном — бане на твиче. вот только тогда хватает сил выдержать то, что и во снах не снилось, и в голове не мечталось. не таким представлялось всё это обыденное, неизменное расписание, неумолимо подстраивавшееся под настроение и нужду в деньгах. можно было разнообразить контент, завлечь даже не потянув серёжу за руку к себе — пусть это и физически невозможно, — а хотя бы даже подписать потом провокационным заголовком, содержащим слово «friend». можно бесконечно рассуждать о смысле этого слова, сбивая стояк, но переплетать змеем-искусителем со словом «lover». хочет ли вообще кто-то, имея какую-никакую власть над курседом и его обнажённым следом в интернете, знать, что за кадром, если не в нём, его кто-то потрахивает? наверняка это многих опечалит, сколько бы извращенцев ни любили побыть в роли наблюдателя. серёжу хочется изучать глазами, пока сдуваешь пухлостью губ двухцветные волосы с глаз. даже когда видишь среди ночи онлайн в телеграме, открытый только для исключительных случаев. пожалуй, кир может похвастаться исключительностью, создавая вопиющий случай. никто не вопит и не задыхается в слезах, чего бы вообще не хотелось. никто не кричит об извращениях, но и не бросается грудью на амбразуру, чтобы доказать, что всё это в порядке вещей. хорошо, наверное, иметь столько понимания в одном человеке, потому что своя голова не догоняет мысли, уклоняясь от осознания действий. хочется, чтобы дыхание в одну секунду перехватило и это было смертельным номером, даже если не ощущается атмосфера цирка. по тонкой нити узнаётся животное желание, усаженное собственной персоной на стул. хочется разрезать — нить, одежду, напряжение, воздух и, наверное, всё-таки начать с себя. выпотрошить все внутренности, но только очень красиво и показывая прежнее возбуждение, чтобы акума не разочаровался, но и не подумал, что такие гадости могут его будоражить. хочется изголиться в ответ, но он и так ведь голый, не считая приподнятой футболки, что играет не в его пользу. нет сил говорить о чести, а стонать о ней — тупость неимоверная. наверное, нужно остановить акуму, который решительно остаётся, принимая решения так, будто закончил режиссёрские курсы. пусть лучше закричит о том, что не верит и о том, что кир слишком наигран, но, наверное, у них дедлайны раз и такое прокатывает. всегда ли режиссёры выдрачивают свои проекты до идеала, докапываясь к каждой мелочи и сдувая пылинки со своего творения? серёже достаточно просто подрочить на этот самопровозглашённый проект «очумелые ручки», который будут показывать после десяти. не хочется думать кто и в какое время видит всё это безобразие, которое в жизни выглядит, — признаться бы себе не помешало, — неплохо. акума берёт на себя все директорские и главнокомандующие роли, отдавая приказы молча. по взгляду понятно где он ругает, где подбадривает, а где желает наконец закончить. серёжа больше всего на свете ругает себя за проницательность, которая позволяет усомниться, но ещё не копать глубже из уважения. подбадривать можно только себя, но воспримется это для кого-то другого, как знак согласия. и, честно, вариантов того, кому это послужит знаком, не так уж и много. желаний закончить у акумы много. желается перестать думать, достаточно срока «навсегда» или нереалистичных чисел-сроков по типу десяти лет, которые, он уверен, что не проживёт, нереально это. заветное желание закончить эту пытку пытается бороться с участками похоти в мозге, которая разъедает горло большими комками несказанного и краснотой лица. красота там тоже есть, это определённо, потому что так думает курсед. в его взгляде читается то ли восхищение, то ли признательность, сбивающая с толку. не хочется переставать бороться, потому что вдруг это признательность за то, что акума хоть и прикасается к себе, но без особой отдачи? а есть самое заветное желание закончить. оно ограничивается только пунктом «желательно себе не в трусы», который становится главным, загоняя себя в дребезжащие рамки. и второй, не самый обаятельный и обязательный пункт, — закончить курседу на лицо. есть желание раздробить себя на куски, но не от кого заручиться поддержкой, потому что кровать для обсуждений всякого, облечённого в мирское-ненавистное, превратилась в траходром без траха. в дурдом, скорее, но и там было бы приятнее; хотя бы можно объяснить причину и принимать таблетки, забывая о беспокойствах. «наверное, тяжело смотреть на триггер и не реагировать» — несётся у серёжи какое-то понятие, не подчиняющееся всем тем мыслям, которые должны быть у здорового человека. так ли все здоровы на этой планете, что позволяют себе смотреть на такие предоставления, упиваясь какой-никакой грацией? есть ли где-то тот или та, в чём акума сомневается сразу же, кто пожалел, купив подписку на этот аккаунт? почему-то версия с вероятными отношениями с какими бы то ни было полом откладывалась в долгий ящик, задвигалась и запиралась, похлеще наручников на руках. курседу не достаёт чести. акуме чести это всё не прибавляет. кир облизывает губы, будто говорит: «повторяй за мной». нельзя отказать в такой игре, потому что режиссёру-не-по-своей-воле нужно набраться опыта от настоящих актёров. пусть хоть это в курседе окажется не притворным, даже если отсутствие слащавости в видосах сразу угадывается прямым попаданием языком по уздечке в воображаемой сцене. не к лицу ему такие роли, слишком уязвляет авторитет в глазах смотрящего. чёрно-белая клетка оживлённо уступает цветному видению более чем эротического творчества. это можно было сравнить с выходом из тюрьмы, если бы кому-то пришлось из них сидеть. можно было и приписать сюда клетку, куда садят канареек, но условия не такие роскошные, какими бы могли быть. клетка здесь вообще не золотая и никто не будет ловить тебя за хвост, когда попытаешься из неё выбраться, даже за руку никто не подержит не по приколу. тяжело поддерживать возбуждение и ещё тяжелее не сбивать его хаотичной суматошливостью. если бы не стул, то ноги точно не держали бы, но обида за кровать всё ещё пытается взывать к здравости. сколько бы член и голова ни соревновались, но исход был предрешён всей этой постановкой. руки, покоящиеся на кровати в совершенно безобразном состоянии, пытаются не сойти с ума, не дать слететь хозяину с катушек и, кажется, пытаются разорвать то ли простынь, то ли одеяло своими ногтями. они видят больше всех: отзываются на каждый шорох, не имея слуха, посылают сигналы, собранные на кончиках, и вводят в забвение. наверное, хорошо оказаться тем, кто сможет успокоить их, предложить отдохнуть и взять на себя всю ручную работу, будто переписываешь сценарий от руки, но тогда твоя значимость снизится до актёрской. хочется хоть где-то брать первенство. так опрятно и растрёпано выглядит безумие, мелькая провокационными образами и мыслями. курседу кажется, что зелёные глаза не могут пускать искры и устраивать праздничный салют. он убеждён, что они умеют ловить движения, пока прикрываются усталостью и возбуждением. они точно умеют гипнотизировать, заставляя подчиниться чему-то свыше и отдаться в эту власть. киру кажется, что никогда больше он не увидит такого взгляда, способного разглядеть каждую кость под кожей, не акцентируясь только на одной части тела. акума знает, что в карих глазах всегда есть скопление ебанутости, которое приводит к таким живописным картинам: дрочить на дрочку на камеру, будучи за ней. звучит пакостно, насколько может звучать в такой тишине, разбивающейся чем-то очень сомнительным. постоянно кажется, что твой взгляд пытаются приковать ко всему и сразу, чтобы потом пристыдить в меньшем формате, если это вообще будет обсуждаться. язык бы здесь пригодился в какой-нибудь целомудренной форме. они синхронно облизывают губы, почти срываются подметить схожесть и, кажется, удачным поворотом было бы рассмеяться, наконец подпустив серёжу к себе. этого не случается. повторяется закусывание нижней губы, рассинхрон где-то в полсекунды. ведёт акума, выступая суфлёром. ему не перепадёт ни части славы, ни части прибыли. хоть бы перепала честь не оказаться выкинутым на улицу и ухватиться за уцелевшую секунду состояния, когда сознание не будет способно сказать «нет» на любое предложение. акума окажет честь и не будет пытаться молчаливо крикнуть «я тебя выебу», плотоядно изголяя зубы. в этом нет вины недоигранной роли, которой не видно за кадром. в этом просто нет его. курсед там есть. его с лихвой, неисчислимо, продолжительно. и он точно не закончится после того, как время мужского предела прочности будет установлено и обругано последним вздохом. можно додумываться как это будет, подвергая себя ещё большему стыду постфактум. сейчас почти не стыдно, если только знать что чужой член отзывается на любой скользящий взгляд, прикасающийся, кажется, только незримыми кончиками пальцев, а может, и вовсе только одним пальцем, чтобы не позволять слишком многого. серёжа позволяет себе ещё спиной почувствовать спинку неудобного стула, даже не путаясь в скинутых на пол клетчатых штанах, хотя всегда есть возможность привнести нелепости. можно было попроситься спиной к спине, чтобы не глаза в глаза, но тогда теряется весь интерес. им любопытно. сколько внимания можно себе отхватить, пытаясь увлечь друг друга в изголение? может, это вовсе и не акума руководит тем, кому не требуется ни одобрение, ни дирижёрство. могла ли хищная улыбка, являясь неотъемлемой частью представления, продиктовать серёже остаться, усесться и принять похожее положение? так ли похоже стремление к деньгам путём изврата и желание избавиться от неловкости странным образом? вообще нет. как бы курсед ни ухитрялся, какой бы пытке не поддавался, но можно было потерять голову, поддаваясь вязкому ощущению, что его собственные пальцы не так совершенны, не так идеальны, настолько близки самому себе, что аж противны. это не выворачивает наизнанку, не останавливает процесс, даже не придаёт этому окраску чего-то механического и автоматизированного. это лишь жалкая подделка, фальсификация и суррогат того, что могло бы испытываться, будь у серёжи чуть больше смелости и наглости. это даже, наверное, не два злосчастных метра, а чуть меньше всё таких же дрянных и недоступных для пересечения. удивительно сладостно оказывается идти на поводу у своего желания — быть увиденным в своей слабости, при этом неизбежно ловить ритм, который акума пытается ему протиснуть между секретом, выломанными рамками и неловкостью. серёжа на шатком, ничего не обещающем стуле, хорошо держал лицо, как ему самому казалось. по неволе, умещённой своей дуростью, он становился негласным цензором каждого движения, которое видел перед собой. стоило киру только замедлиться, как цепкий взгляд цеплялся обжигающей пощёчиной — физически это почти чувствовалось. закрывать глаза курседу хотелось постоянно — то ли от наслаждения, то ли от стыда, который иногда проходился по задней части головы чем-то тяжёлым и въедливым. стоило только на секунду лишиться акумы в поле своего зрения, формируя вокруг себя пустоту для более отдалённых фантазий, как тут же серёжа настигал его даже с закрытыми глазами. подсознание не игралось — оно кричало, а мозг заставлял распахивать глаза, чтобы показать, сколько проблем потом может последовать. не только и поэтому не хотелось так быстро заканчивать, замедляясь. существовала ещё куча факторов, которая падала бы снегом на голову, а потом запрокидывалась за шиворот. это не было похоже на вылизанные кадры, постановочные сценарии только бы потому, что курсед наконец замолчал, переставая играть на публику, которая, если посчастливится достучаться уговорами, и не увидит этот материал. здесь правила диктовала тишина, разрываемая лишь влажным трением ладоней и судорожными выдохами. каждый пытался набрать как можно больше воздуха, выдыхая всё медленнее и медленнее, но уподоблялись мокрым собакам с каждой такой попыткой не опозориться друг перед другом. серёжа заставлял себя не впиваться другой рукой в ножку стула, захватывая её как-то очень уж по-змеиному сзади, однако это не увенчалось ни успехом, ни возможностью дышать чуть тише. казалось, что стены квартиры сейчас не выдержат и рухнут, но и это будет намного тише, чем собственное дыхание, кажущееся оглушительным для другого. вторая рука акумы попеременно следует за курседом, когда тот замедляется, наставляя, о каком именно действии нужно не забывать, пусть это и кажется таким однотипным. и всё же рука большую часть времени ухитряется водить по бедру, лишь только мелко награждая пах прикосновениями, по мере того как курсед близится к оргазму. это дразнит. каждое действие приятно щекочет нервные окончания, запрятанные не только в конечностях, члене, мозге, но и где-то в самых отдалённых для определения внутренностях. серёжа где-то в этой горящей внутренности осознаёт, что лучше бы им кончить одновременно, даже если шансы меньше, чем дожить до тридцати. неплохой вариант — кончить раньше курседа, забирая себя всего обратно на кухню, чтобы каждый раз при встрече притворяться спящим или же остаться смотреть на то, как кир будет пытаться помочь выкрутиться из этой ситуации. во втором «неплохом» варианте акуме останется только не перечить, во всём соглашаться и кивать головой, поменьше разговаривая. хотелось бы заиметь что-то, что будет хорошо выглядеть между нереалистичностью и жалким положением. однако и эти мимолётные выражения опасений не задерживаются надолго, хоть и устойчиво мелькают вспышками, доставляя проблем стояку. ему хотелось верить, что сейчас он здесь хозяин положения просто потому, что курсед не срывается с места и даже не пытается прикрыться, изредка будто невзначай, чтобы точно казалось случайностью, одобрительно кивает. на деле серёжа стал таким же заложником момента. извращение превращалось в доверие: кир не позволял себе сделать вид, что что-то идёт не по выверенному плану для онлифанса, а от серёжи требовалось не отводить глаза и не позволять проседать в темпе. эта общая правда преодолевала сантиметры от кровати до стула. она была невероятно голой и неприглядной, почти как скелет под содранной кожей. остаются только две футболки. тонкие слои хлопка, морозившие предплечья, служили какой-никакой, а бронёй. они — последний рубеж, который нельзя пересечь, потому что страшно, что окажется за ним и какие будет иметь последствия. можно испугаться оглушительной пустоты и звенящего одиночества, которое распространится, только позволь ты ему выбраться. курседу хватает секунды уловить как акума приосанивается, заставляя стул скрипнуть. пусть и жаркая картина представлялась двум парам глаз, но тепло могло следовать только от собственных кончиков пальцев, касающихся кожи. они и заставляли только подрагивать, а не трястись, какие бы мурашки ни проходили по множеству оголённых участков. в некоторые моменты особо не было времени подумать о том, куда же девается тепло из ног и шеи. ответ был настолько простым, что признаваться в этом было стыдно. к тому же, никто и слова выронить не может. задранный край футболки, поддавшийся вываженному моменту и пальцам серёжи, мог бы стать демонстрацией того, что можно одним действием ввести человека в ступор, а затем вывести из него тем же самым способом. действие смягчилось медлительностью. это не было стыдом или мешканьем. тишина велела себе закрыть глаза и цокнула где-то языком курседа, пока ткань ползла вверх, обнажая живот. эта выбеленная часть тела почти соревновалась с киром считаться самой живой в этой комнате, пусть они и выглядели как мертвецы, не видавшие человеческого света. в один момент акуме хочется думать, что кир это всё специально проворачивает сам для себя, воображая себя звездой онлифанса, даже готов реально создать аккаунт и руководить ботами, чтобы иметь хоть какую-то аудиторию. так проще верить в то, что курсед — просто цифровая модель, зацикленная на том, как бы ей выглядеть привлекательнее и скоротать вечера с пользой. конечно, осознать, что тяжёлый взгляд того, с кем живёшь бок о бок, направлен на тебя, вообще не настолько просто. курсед удивительно напоминает человека, когда ведётся — без остатка и ответно, как всегда бывает, когда тебя берут «на слабо», а у тебя не хватает мозгов сообразить, что это манипуляция. они соревнуются, как обычно делают это те, кто спорят, забыв, что в некоторых спорах не бывает победителей — это один из них. кир почти мгновенно задирает свою футболку, кривясь скулой от пробежавшегося по животу холодка. напускная уверенность показывает край ребра, в то время как серёжа готов показать несколько, лишь бы курсед успевал ловить это своим азартом. это становится почти смешным: двое парней, живущих вместе, дразнятся уровнем поднятия поношенных футболок, используя их как единственно правильный инструмент своей власти. это просто и доступно. кир видит, что акума следит за его руками. да так лестно, будто вот-вот готов будет облизать его пальцы, желательно на руке с татуировками. стоит показательно упереться в изголовье кровати, тряся головой, чтобы волосы не лезли в глаза, как тут же серёже подставляется под взгляд татуированная шея. она напоминала о том, что сейчас они оба если не в параличе, то в трансе, но когда-то придётся очнуться. скорее всего это будет принудительно и пройдётся разрядом молнии если не по позвонкам, то ударит по сознанию, перекроет дыхание и перекроит понятие дружбы, которое так яро отрицалось только для публики. легко быть удивительным для акумы, если достаточно вызывать вздох удивления, задевая злой резвостью соски. легко преувеличенно вздыхать, не издавая ни звука. выверенная жестокость опирается только на зубы, которые никак не могут зайти друг за друга, наказывая за то, что курсед позволил этому зайти так далеко. у серёжи кожа почти цвета пергамента: застывает практически вызовом, но пока на ней читается надпись «беззащитность», написанная вертикально и с каким-то изъяном в конце, упираясь в ткань трусов. хрип застревает в татуировке, не срываясь, только глаза промаргиваются. курседу представало марево, созданное светом кольцевой лампы, источающей мирное спокойствие на протяжении всего видеоролика. кровать не пыталась повалить источник света, перестать удерживать и боялась вообще создать какие-либо проблемы, не соизволив добавить даже немного скрипов для антуража. для этого нужны были, как минимум, двое и хоть кто-то из них должен не обладать сковывающими обстоятельствами, хотя только такие и возникали в последнее время. стоило только уподобиться серёже в постыдном движении, как тут открывалась самая большая правда, забравшая весь свет себе, окидывая кира тенью, а серёже было предоставлено больше внимания. непонятно откуда взялось это «ещё больше», если карие глаза уже облачились в цвет глубокой бездны. и если верить тому, что возникает в голове, то это чёрный цвет. это точно был расфокус зрения, больная фантазия и потешенное самолюбие, опираясь на то, что курседу всегда были видны только зелёные, похожие на выцветшие доллары, глаза, с которыми игрался то в гляделки, то в азбуку морзе по морганиям, пусть никто из них не обладал такими полезными знаниями. очертания тела точно всплывали под рукой на члене, отчаянно заставляя пальцы успокоиться, а зубы стискиваться, лишь бы машинально не удостоить себя чести ощутить первые признаки капитуляции тела. липкости на пальцах не давало спуску только какое-то выдуманное, но странное соревнование на выносливость. это было всё так же красиво, так же для кого-то, это так же планировалось монетизироваться, но было уже не той обычной дрочкой, которую все так пытаются разнообразить, буквально разрывая жопу ради охватов. тут же было что-то другое, чему ещё рано было рваться, но оно неумолимо желало этого. может для курседа и правда в знак поддержки где-то валялись эфемерные боксеры акумы, которых совершенно точно не могло на нём быть. стоило только проморгаться почти на грани — они тут же появлялись, позволяя выиграть себе немного времени. это утомительно, даже если прибавляет много очков имиджа перед кем бы то ни было, кому посчастливилось наблюдать за ним. просто не могло случиться так, чтобы серёжа уподоблялся ему даже в такой игре, пытаясь заслужить не то уважение, не то поощрение. только выходило так, что сам акума поощрял чужое занятие, переходящее в какую-то дурацкую извращённую нужду, не силясь ретироваться как добропорядочный человек. всё это время серёжа прикасался к себе через слой чёрного трикотажа, и киру это казалось ещё более извращённым, чем полное изголение. невыносимо было теперь видеть полностью, то и дело сдувая мешающиеся двухцветные пряди с глаз, как пальцы акумы до этого лишь дразнили ткань. серёжа точно дразнит больше, чем всё это время, которое отчётливо видно на телефоне, однако за это взгляд не цепляется. неинтересно знать как долго длится это вываженное мучение, не затеянное даже как представление, но определённо имевшее все поводы стать им. они оба смотрят на кольцевую лампу. четыре зрачка превращаются в такой же светящийся круг, только в нём оказывается намного больше огненного, нежели смирного белого. красный не может так светить — ему суждено только пылать, завися попервой от искры, которая так хорошо умещается, почти ударяя серёжу щекотливым током, когда тот касается себя через ткань трусов. нужно сделать над собой усилие, чтобы не упасть с двуспальной кровати. требуется немало выдержки, чтобы продолжать следить, не моргая и не зажмуриваясь. чёрный трикотаж натягивается под напором чужой руки, мнётся, в отличие от акумы в дверях ещё несколько минут назад. у серёжи почему-то послушное всё: от дыхания до ткани трусов. невыносимый и едва уловимый шуршащий барьер разделяет их от общего непослушания, будто это последний забор, оставшийся перед сносом всего дома. курседу постоянно хотелось задеть чужое: потрогать пальцами серёжины губы, завладеть предварительно заломанными руками, вынудить обнажиться и вылезти наконец из своего панциря улитки. кир почти дёргается, едва не оставляя помощницу-подушку, пропитанную холодным потом от разгорячённого тела. так рваться смотреть можно только на человека, обретающего облик своего же отражения, какой-то из частей, явно выламывающих рамки и переступающих границы так мастерски, что нужно обязательно ненаигранно удивиться. это случается. удаётся взглянуть и запечатлеть свои эмоции сразу же, не позволяя никому больше наслаждаться ещё лучшим зрелищем — акума ныряет пальцами под ткань чёрного трикотажа. память пытается воспроизвести увиденное полсекунды назад, уподобляя это мгновение вещему сну или дежавю: резинка боксёров натягивается в последний раз, не давая что-либо разглядеть, предоставляя место фантазии самой дорисовать двадцать пятый кадр и возвращаться, затягиваться туда, в воронку воспоминаний. глухой звук резинки трусов почти не звучит, но отбивается незримым присутствием так, словно он тут главный развратник и пышет безнравственностью. больше нет смысла выигрывать время и беречь очки имиджа. они почти равняются, стоит только серёже прикоснуться к горячей плоти. мало что можно понять, когда словить взгляд не удаётся, а лампу приходится мысленно проклинать, потому что тени между ног у акумы оказывается слишком много. кир едва может ухватиться свободной рукой за постельное бельё, жадно оскалившись — разгул фантазии даже не пытается пощадить. только серёжа способен проявить сострадание и поблагодарить за возможность посмотреть и поучаствовать в представлении, но и это будет слишком для него. вынужденное удовлетворение хочет пожелать себе на следующий новый год, если доживёт, рентгеновские очки, чтобы следить за чужой кистью, видеть каждую фалангу и желать облизать ладонь. собственные уже давно пачкает влага, компрометирующее положение и нужда поиграть под приятным взглядом, который почти можно приписать себе, переменив цвет глаз. рваный ритм достаётся обозрению акумы, почти смешиваясь с его собственным в один сплошной, захлёбывающийся звук. в комнате впервые так шумно. кир давно перестаёт позировать, сейчас бросает даже попытки соблюдать ракурсы — просто выжимает из себя остатки контроля, глядя на то, как серёжа наконец показывает выдержку режиссёра, сдаваясь быстрее актёра. больше нет смысла ждать капитуляции, пытаться представить чужую руку на члене, а тело, уложенное рядом, может, где-то сзади, как и полагается главному на съёмочной площадке. забывается желание контролировать свет и лицо, остаётся только возможность следовать соразмерному падению друг перед другом. последнее усилие, последний рывок, проглоченный звук упоения, и комната, до этого невесомо гудящая от напряжения, вдруг взрывается ослепительной белизной кольцевой лампы, которая выжигает остатки марева. вся цифровая шелуха, наигранность и надрывная сдержанность осыпаются, оставляя только этот невыносимый, колючий озноб, мечущийся из рая в ад. из угла в угол никак не получается, потому что какого-то из этих двух миров небесных попросту не существует. всхлип или хрип — уже не разобрать, чей именно — тонет в нагретом воздухе. кажется, им повезло попасть в один и тот же мир. никто ведь не говорил, что в раю хорошо дрочить на камеру, но для ада первый вдох после оргазма кажется слишком холодным. жар отходит, отправляя в чистилище. пальцы, до боли сжимавшие простыню, расслабляются, а тело становится противно-слабым. место для пустоты освободилось, покрывая всех неприятной предательской влагой, практически отбивая желание и откладывая на «потом» всё, что можно отложить. курсед не оборачивается. не позволяет себе ещё продолжительный промежуток времени увидеть серёжу в этот момент — на стуле, одолженном из кухни, с дрожащими руками и лицом не бледнее своего. акума тоже предоставлен во временное пользование, будто это какая-то акция по продаже никому не нужных стульев, которые могут обретать ценность, только если там будет кто-то сидеть и дрочить на друга напротив. тишина возвращается на круги своя, как влитая. её порог тяжело пересечь, даже если удавалось побывать за гранью. она другая — пахнет солью, потом и чем-то, что необратимо скрипнуло полуотворённой дверью, давая ещё несколько ненужных секунд на то, чтобы что-то сообразить. теперь не будет возможности импровизировать. кир первым приходит в себя, какими бы размытыми ни казались эти тормоза в собственном разуме, который проще было назвать машиной. ей явно не подходят ни одни покупные права, поэтому даже и пытаться не стоит следовать букве закона и порядкам, когда даже со своей головой разобраться не можешь. позволять себе так же смотреть «глаза в глаза», как и до этого момента — равносильно убийству. никому не хочется собственноручно подписывать себе приговор. если бы только у курседа сейчас была ручка, то он бы попросил фломастер, чтобы писать похабности если не на дефицитных листочках а4, то на теле. татуированная рука тянется только к телефону, который всё это время опирался на одну подушку, пристроенную у изножья, освобождённого от какой-либо дополнительной ограничительной черты. тело едва слушается, а пальцы подозрительно дрожат, не в силах преподнести своей милости салфетки. слишком много мелкой суматохи. звучание отдаётся только слюной из одного уголка рта в другой и отросшими ногтями, которые вовсе не скребут по экрану, а цокают вместо языка. лампа всё ещё гудит, не содержа в себе ни осуждения, ни одобрения. спорную тишину комнаты взрывает механический, идеально-холодный голос гугл-переводчика: — i will fuck my friend in the ass for a thousand dollars.