Домашняя ëлочка

Ночная лесная поляна заливалась мягким светом круглой призрачной луны. Идеальные искры-снежинки обволакивали кристальные сугробы, словно кто-то специально припорошил всё пространство глиттером и скрылся, оставив сию красоту на радость лесным обитателям. Колючий мороз ощутимо висел в воздухе. Кое-где неспешно пролетали единичные снежные звёздочки, хорошо видимые в тёмном небе, и падали вниз, становились частью блестящего покрывала. Зайцы, чуть заметные на общем фоне, трусливо пробегали под деревьями и тут же прятались. Весёлые белки резвились на белой земле, прыгали и сбивали снег с длинных пушистых ветвей вечно зелёных елей. — В лесу родилась ëлочка, В лесу она росла, Зимой и летом стройная, Зелëная была. Послышались чьи-то мягкие, невесомые, почти что летящие шаги. Со стороны едва протоптанной дороги было слышно, как снег легонько поскрипывал под тёплыми шерстяными валенками. Певучий добрый голос напевал себе под нос: — Метель ей пела песенку: «Спи, ëлочка, бай-бай!» Мороз снежком укутывал: «Смотри, не замерзай!» Наконец, на свет вышел обладатель доброго голоса. Старый, как сам мир, дед с длинной белой бородой, струившейся чуть ли не по земле, ступил на поляну ельника, шурша красным одеянием. По-хозяйски осмотрелся своими лучистыми, согревающими в лютую стужу глазами. Дед, никогда не пропускающий своим взором ничего мимо, сделался будто бы ещё радостнее и добрее, глядя на беспрекословно прелестную картину ночного леса. Необъяснимое свечение ореолом окутывало Высокого старца, который, то и дело постукивая длинным серебряным посохом, стал обходить по периметру поляну. Лесные жители тотчас повылазили из своих норок, встречая человека, видом своим навевающего душевное волшебство. А дед всё не мог нарадоваться на своё детище – зимнюю природу. И напевал он песенку, что так нравилась и ему, и тем, кого он оберегал. Песня, как свист метели и круговорот вьюги, обретала в его устах реальные образы и шатром укрывала от всех невзгод заснеженное пространство. — Трусишка зайка серенький Под ёлочкой скакал. Порою волк, сердитый волк Рысцою пробегал. Старец ходил меж сугробов, отступая от едва видимой тропинки, проложенной утренним бураном. Невесомо дотрагивался каждой колючей веточки многолетних елей, полюбовно укладывал снежную шубку на их иголочки, чтобы не мëрзли эти зелёные красавицы. На миг он остановил пение, дойдя до одной очень маленькой на вид ёлочки, которую почти полностью сумел скрыть большой сугроб. — Не порядок, не порядок, – запричитал он, наклоняясь к ёлочке. – Новый год скоро. Не хорошо встречать его во снежном плену. Свободы тебе нужно. Отряхну-ка я тебя, – дед, напевая уже другую детскую песенку про маленькую ёлочку, одним дуновением меховой варежки освободил ранее погребённую красавицу от вездесущего сугроба. – Теперь порядок. Не успел он как следует похлопать в ладоши, дабы избавиться от налипшего снега, как вдруг необъяснимый страшный вой поднялся в округе, сосредоточился только на этой поляне. Об ели, как об стенки, бился звериный рёв мотора, отравляя весь лес своим шумным присутствием.

Чу! Снег по лесу частому Под полозом скрипит,

Перепуганные зверьки юркнули обратно в свои убежища, спасаясь от предвещенной погибели. Круглая луна скрылась за проплывавшей невдалеке дымной тучей. А чудовище, что осмелилось приблизиться к лесному богатству, всё неумолимо двигалось вперёд, ближе и ближе к просторной поляне.

Лошадка мохноногая Торопится, бежит.

Грузовик, настолько большой, что было вообще удивительно, как он смог проехать сквозь густой лес, вылетел, наконец, из темноты и остановился посередине поляны, казавшейся для такой махины совсем уж крошечной. Заглушив мотор, из машины вышел седой пренеприятный старичок в охотничьих сапогах и с бензопилой наперевес. Двери грузового отсека, словно оглашая давно ясный приговор, открылись нараспашку, громко при этом скрипнув. Отступивший во тьму леса Дед Мороз, пристально смотрел на объявившегося человека. Недовольство его разгоралось огнём в холодных глазах. «Человечишка! Пожалеешь!» – прошипел он, со злым свистом напуская ветер. Поднявшаяся метель скрыла его с глаз. Добрый волшебник исчез. Где-то вдали выл одинокий волк, вторя разыгравшейся метели и звуку шумной бензопилы. Не меньше двух десятков срубленных елей безжизненно валялись на снегу. Совсем как убитые. Красивые трупы.

Везëт лошадка дровенки, А в дровнях старичок, Срубил он нашу ëлочку Под самый корешок.

Та маленькая ёлочка, которую Дед Мороз несколькими минутами ранее освобождал от завалившего её сугроба, лежала на грязном от осыпавшихся иголок снегу, в той же куче трупов, куда свалили и всю её семью. Словно мертвецы, они замерли в луже колючей зелёной крови.

***

31 декабря, час дня – время, когда хочется только петь и веселиться.

— Маленькой ëлочке Холодно зимой! Из лесу ëлочку Взяли мы домой! — Николай, будь добр... — Но я хочу петь! – запротестовал высокий белокурый юноша, возбуждая своё негодование активным жестом беспокойных рук, которые то поднимались вверх, то резко опускались, то беспорядочно махали по сторонам, а то и вовсе ложились на плечи спутника – парня, чей всегдашний, ничем не пробиваемый покерфейс многих вгонял в ступор и невольное смущение. Но Николай Гоголь, а именно так звали белокурого юношу с подвижными руками, совершенно точно не относился к таким людям. По правде, он был чуть ли не единственным, кто не воспринимал Фёдора Достоевского, то бишь его излишне спокойного спутника, как полностью безразличного человека. Напротив, он искренне верил в то, что под маской вечного равнодушия его друг прячет очень даже милую и чувственную личность. — Кхм-кхм! – Гоголь снова взмахнул руками, чуть не сбив при этом белую шапку-ушанку с головы Фёдора, и стал напевать новогоднюю песенку ещё громче: – ИЗ ЛЕСУ ËЛОЧКУ ВЗЯЛИ МЫ ДОМОЙ! — Избавь меня от этого, ладно? Напоёшься ещё ночью, когда Голубой Огонёк смотреть будем. Удивительно, но эти слова, сказанные, как обычно – отчуждëнно и безразлично, реально подействовали на Николая как сильное успокоительное, и теперь его радость от предстоящего праздника выливалась только в оторванные от мыслей восторженные восклицания, фразы и забавные взмахи руками. Руками, которыми юноша ещё пытался придерживать качающийся во все стороны объёмный чёрный мешок у него за спиной, что за ручки был благоразумно привязан к «походному» рюкзаку, служившему в этот день складом всевозможных вкусностей и продуктов для других вкусностей, которых нужно сначала ещё приготовить. Оба парня шли с продуктового магазина минут пятнадцать по улице, и уже порядком замёрзли находиться без малого на минус двадцати с ветром. А ночью, говорят, температура аж до тридцати понизится. Вот же подарок-то тем, кто холод не любит! Достоевский укутался тепло: даже «ушки» у шапки завязал да капюшон накинул, а мороз всё до костей пробивал. Гоголю же, казалось, было всё равно на то, сколько показывал градусник: он всё так же веселился, скакал и шутил не пойми от чего, точно как неугомонный ребёнок. Шли они, однако ж, не в молчании: — Коля, скажи, пожалуйста, какой такой чëрт дёрнул тебя покупать настоящую ёлку? – причитал Фёдор, взглядом указывая на чёрный мешок за спиной Николая. – Из-за этого мы здорово задержались. И в связи с такой погодой существует огромная вероятность заболеть. Гоголь, выпрыгнув перед Федей и загородив ему дорогу, самоотверженно и гордо приложил руку к сердцу, лыбясь до ушей: — Не бойся! Если ты заболеешь, я тебя мигом вылечу! — Вот это-то самое страшное, – Достоевский прикрыл ладонью в тёплой варежке своё лицо и прошёл мимо Коли. — Э-эй! Ты мне не доверяешь? – по-детски возмутился тот, догоняя и снова перегоняя своего спутника. — Я хорошо помню, как ты не столь давно перепутал валерьянку со слабительным, – Достоевский скрестил на груди руки. – И зачем тебе вообще тогда валерьянка нужна была? — Как зачем? – не понял Николай, ничуть не смутившись от укора и всё продолжая улыбаться. Он повернулся спиной вперёд, чтобы говорить с собеседником с глазу на глаз, – Слышал, она как наркотик действует. Проверить хотел. — Ты кот, что ли? – усмехнулся Фёдор и покачал головой от безнадёжности своего единственного и неповторимого друга. — АХАХАХАХА! МЯУ!! ПХАХХАХХ! – заржал Коля, вполне себе натурально мяукнув. На такой несомненный талант обернулся какой-то случайный прохожий, шедший себе спокойно с пакетом мандаринов на другом конце улицы. Обернулся и чуть ли не крéстится. А Гоголь то заметил и проорал вслед прохожему: – У меня слишком хорошее настроение! Мне некогда обращать внимание на косые взгляды! – и добавил, чтобы человек с мандаринами подумал, что на самом деле он не только сумасшедший, но ещё и доброжелательный: – С наступающим! Бедный прохожий крайне спешно ретировался. Коля тем временем вовсю заливался безудержным смехом, хватаясь за живот и сгибаясь пополам, при этом ещё умудряясь идти пятой точкой вперёд. — Ведь упадëшь, Николай, – проконстатировал Фёдор, совершенно невозмутимый даже сейчас. Не успел белобрысый ответить на предсказание новым взрывом хохота, как оно уже сбылось: Гоголь, поскользнувшись на плотном снегу, грохнулся в близлежащий сугроб, не имея возможности выпрямиться и поймать равновесие от того, что ноша из продуктов в рюкзаке и ëлка в чёрном мешке явно перевешивали. А юноша ещё и посмеиваться продолжал, уткнувшись носом в снег. Чуть успокоившись, он поднял разноцветные глаза на рядом остановившегося Достоевского и подозвал его ближе к себе, выставив руку в красной перчатке: — Помоги по-братски. Встать не могу. Без лишних слов Фёдор взялся за чужую перчатку, собираясь, наконец, вытянуть этого сумасшедшего из сугроба. Но сумасшедшие не сдаются так просто и сами решают, кого следует за компанию упечь в жёлтый дом... Гоголь ржал ещё пуще прежнего, наблюдая за тем, как Федя, с ног до головы в снегу, сидя неподалёку, заботливо отряхивает со слетевшей ушанки снег и комично водружает её обратно на растрëпанные чёрные волосы. И всё это с непробиваемым покерфейсом. Тут любого проймëт. — Николай, прекращай и вставай. И без того холодно, – с нотками ворчливости сказал брюнет, уже собираясь подняться на ноги и дойти, наконец, до дома. Но ему так просто этого сделать не дали и за ухваченный рукав шубы вернули на место. — Нет, давай ещё поваляемся? – спросил Гоголь отнюдь не с интонацией вопроса. Про себя он уже точно решил, что уходить с холода не хочет. Вот пусть хоть жопу себе отморозит, а домой не вернётся, если вдоволь не нагуляется! – Фе-едя, ну пожалуйста! Останься со мной! Ведь Новый год накануне, а ты веселиться совсем не умеешь. Учиться надо, Федя, учиться веселиться, – сказал он с крайне умным видом, аки великий философ, явно не что-то меньшее. Фёдор обречённо вздохнул и варежкой стал отряхивать с шубы остатки налипших снежинок. А снег ласково окутывал тело, да так, что становилось почти что тепло. — Ты говори что-нибудь, мне нравится тебя слушать, хоть ты и не так много говоришь, – озадачил его Гоголь, а сам с удобством разлëгся в сугробе, сняв с плеч рюкзак и мешок. Фёдор долго на него смотрел, прежде чем действительно выполнить его просьбу. — Ты мне так и не ответил, – начал он, – почему ты вдруг решил купить нам ëлку. На мои деньги, кстати... — Эй, нечестно, я имел ввиду монолог, а не допрос! – воскликнул с театрально обиженной миной Коля, но в то же мгновение переменился на ответственного вещателя: – Во-первых, в такой праздник быть без ёлки – сродни преступлению. А то, что так внезапно... так не совсем и внезапно, на самом деле. Просто ведь этот старик-торговец в поле зрения попался, да я и вспомнил, что надо бы... — Это незаконный торговец. Если только навести на него полицию, его тут же прикроют. И цену он заломил. Уж знает, что предприятие сворачивать надо быстро, поэтому и продаёт сразу за пять тысяч этаких мелких созданий. Как почует старик этот твой что-то неладное, сразу всё свернëт. Деньги припрячет, а остаток елей продаст на дрова. Так теперь объясни, – Достоевский повернулся к Николаю, – зачем мы купили у него эту ёлку, если было бы намного благоразумнее и выгоднее купить там, где продают их законно? Да и был бы неплох вариант с искусственной. Гоголь фыркнул. — Не люблю я искусственные! Они ведь не живые, в них нет того, так сказать, шарма. Это ведь только внешность, оболочка, кукла... А настоящая ёлка – она живая, в ней была когда-то жизнь, она имеет вес называться центром празднества, тогда как ёлочки неживые – просто украшения, атрибутика, в них души никогда не было. Настоящие, пусть и срубленные, пусть и трупы, но с душой, когда-то бывшей в них душой, – его взгляд с почти безумным одухотворением смотрел в высокое светлое небо, которому не видать ни конца ни края. Гетерохромные зелёный и голубой совсем одинаково и предельно точно отражали в радужке обрывки окрашенных в нежно-розовый облаков, едва отделимых от неба, и яркий оранжевый свет затерявшегося где-то под горизонтом солнца. – А про то, что не подумавши купили... Согласен, можно было бы и по-другому. Но, знаешь, – Коля повернулся к оппоненту, чуть приподнявшись на локтях, – я действую по правилу первой мысли. Какая мысль первая пришла мне на ум, та и есть единственно правильная! – парень весь будто бы засветился от этой высказанной вслух идеи. – И первой мыслью было как раз то, что нужно купить ёлочку именно у этого старикашки и именно эту маленькую за пять косарей, – высказавшись, он вдруг добавил немного даже обеспокоенно: – Я потом тебе эти пять косарей отдам, ты не переживай. — Нет, не нужно, – ответствовал Фёдор. На том они и замолкли, не имея больше никаких мыслей, как правильно продолжить разговор на развернувшуюся тему. Но тогда наивернейший способ – просто начать всё заново. Так Николай и поступил. — Так. А я же пел что-то, да? На чём я там остановился? — ...Сколько на ëлочке шариков цветных... — Точно! Спасибо! Кхм! СКОЛЬКО НА... стоп, – Гоголь повернулся к Достоевскому, который совсем не выглядел так, будто бы только что подсказывал запамятованный текст детской песенки. – Федь..? Повтори последние слова, которые ты сказал. — Кажется, – задумался на секунду Федя, – это были слова: «Нет, не нужно». Про пять тысяч. — А про ëлочку тогда кто сказал? — Вероятно, – Достоевский через развалившегося в сугробе Николая потянулся к оставленным рядом вещам и взял в руки чёрный мешок, разворачивая его и, наконец, являя свету прелестную зелёную красавицу, которую словно и не рубили вовсе, и которая так будто бы и оставалась расти там, на пышущей природой лесной поляне, – ëлочка и сказала. «Почему не тарталетки или мандарины? Почему не купленный накануне сок или шампанское? Потому что звук ясно исходил из пакета. В этом ошибки быть не может», – думал Фёдор, держа деревце за тонкий ствол и даже через варежку чувствуя колючую поверхность. Гоголь ошарашенно воззрился на ель. С виду она была такой же абсолютно, когда они с Фёдором подходили к торговцу её выбирать. Отчасти Коле пришла мысль купить именно эту ёлочку за то, что она выглядела чуть живее своих сестёр, а от того и красивее. Но вообще-то изменение одно в ней всё же присутствовало: например, у неë отчего-то отросли крепкие корни прям на месте безжалостного, неаккуратного среза. Молодые люди заметили это, но пока решили оставить сей факт без разгадок. — Федя, это шутка ведь? Как ели разговаривать могут? – недоверчиво вопрошал Николай, у которого, несмотря на содержание собственных вопросов, начинала петь душа и гореть сердце от осознания наличия волшебства в этом бренном мире. — Если найдёшь опровержение, то бишь прослушку и микрофон где-то поблизости, то я готов признать это всего-лишь чьей-то злой шуткой, – нет, Достоевский, на самом-то деле, не был настолько безразличным и невозмутимым в этот момент. Он был так же удивлëн, как и Гоголь. Только последнему изначально повезло иметь излишне хорошие навыки театрала и умение проявлять эмоции. «Где это видано, чтобы ели говорили и обратно отращивали корни, будучи уже срубленными? Однако ж звук совершенно точно шёл из пакета, где нет никаких подозрительных вещей, кроме самой ёлки. Всё это какой-то бред», – рассуждал Фёдор, прекрасно понимая, что с такими-то выводами по нему да по Николаю будет плакать вся психушка. Николай наклонился ближе к ёлочке, осматривая её со всех сторон. Не найдя ничего интересного, решил задать непосредственно ей каверзный вопрос: — Два плюс два? Со стороны ели ему ответили незамедлительно. Именно «со стороны», потому что ни рта, ни чего-либо похожего у неё не было. Звук, однако ж, выделялся будто бы из самого пространства вокруг: — В биологии не разумею, – последовал ответ от ëлочки. — Два по информатике! – вскричал строго Гоголь, подражая, по всей видимости, какой-нибудь скрупулёзной учительнице из его юности. Актёр из него был хорош на разные роли. Даже на этой он продержался ровно три секунды, прежде чем снова упасть в снег затылком, давясь собственным смехом. — Кажется, вы сойдётесь, – проконстатировал Фёдор, наблюдая сию абсурдную картину. — Нет, серьёзно щас, – начал проржавшись Николай. – Ты реально говорить умеешь? — В этом есть что-то необычное? – послышался удивлëнный вопрос со стороны ëлочки, которая при том ещё слегка двинулась, качнулась, взмахнув изящными веточками. — Чёрт, она говорит и двигается! – Коля стремительно вскочил с земли и отступил назад, в очередной раз чуть не грохнувшись в сугроб. – Федя, Федя, это исчадие ада, положи обратно в мешок да выкинь к чёртовой матери! Изыди! Изыди! – верещал он весьма правдоподобно, но, конечно, актëрствуя на славу. — Во-первых, пять тысяч так просто не выбрасывают, – Достоевский повернул к себе другую сторону ели, пытаясь определить, где у этого безбатареечного чуда находится перед. Исследования, кстати, ни к чему не привели: чудо было абсолютно одинаково со всех углов. – А во-вторых, ты уже переигрываешь, Коля. Коля, который уже собрался было помирать от полученного шока, обратил теперь внимание на Фёдора и естественным своим весёлым и беззаботным тоном, на который так резко не смог бы переключиться ни один человек, сказал: — А давай её дома у нас приютим? Достоевский был тем, кто давно уже потерял связь с проявлением собственных чувств и эмоций, но это не мешало ему хорошо распознавать чувства и эмоции других, не ощущая их, но точно распределяя в неразрывные группы и давая им определения. Определение же нынешнего настроения Николая базировалось так: умоляющий, но хорошо скрытый мотив. Он как маленький ребëнок, просящий конфету у матери на кассе в магазине. Фёдор, конечно, не настолько жесток, чтобы отказывать в такой наивной просьбе, но поддеть и по-дружески постебать сам бог велел. — А что если она проклята, Николай? Не подумал? Сколько говорящих и двигающихся ëлок ты видел в своей жизни? – этому без укоризны спокойному и внушающему голосу просто нельзя было не поверить. Вот и Коля, попав под его чары, всё слушал и внимал искусному нагнетанию ситуации. – Ты же, надеюсь, знаешь, что в дом нельзя тащить всё, что вызывает подозрения? Николай задумался. Вообще-то это более чем логично предполагать, что с внезапно говорящими неодушевлëнными предметами произошло что-то неладное... «Но ведь эта ëлочка такая милая!» — Если даже и проклята, то что может быть лучше совместного проклятия на самый Новый год? – Гоголь взмахнул руками, отвлекая сим действием от совершенно безумных гетерохромных глаз, так и светивших из-под белых ресниц. Фёдор покачал головой, приставив руку ко лбу. — Ты странный, Николай. — Говорит тот, кто пьёт чай без сахара. Они бы могли ещё долго в шутку препираться, как то обычно и бывало, но голос, который вроде как был до боли схож с человеческим, прервал их разговор: — Да все люди странные, если подумать, – по интонации ëлочка говорила не раздражённо и не спокойно, а философски и даже делово. Будто бы она всю свою короткую жизнь только и делала, что размышляла на эту тему. – Вот например, – она расставила веточки в стороны, точно как рассуждающий о чём-то человек, – люди отчего-то любят смотреть и радоваться на неживые ëлки. Почему так происходит? Почему же им настолько нравится убивать живое, а после ещё и наряжать, чтобы мёртвое казалось живее и веселее? У людей просто ненормальная, необъяснимая жажда к убийству. Освежающий морозный воздух дунул откуда-то сбоку, зашевелил не сокрытые под шапками пряди волос. Достоевский и Гоголь, во всё время монолога внимательно смотревшие на говорившую, переглянулись между собой и слегка улыбнулись, но так, чтобы маленькая ëлочка этого ни в коем случае не заметила. — И вообще, в чём же суть продавать мёртвые тела, держать у себя дома, ждать момента их истления, а после без зазрения совести выкидывать на помойку? Так делают только крайне странные и сошедшие с ума существа. Ну вот, если представить иначе: долго бы вы держали у себя дома уже хладный, полуразложившийся труп убитого человека? Коле улыбаться теперь не хотелось: прочувствовал-таки мысль. А Фёдор, уловив подтекст и незримый упрёк в сторону не только их, но и всего человечества в целом, приблизился с расцветшей на устах приятельской улыбкой к ели и заговорил подчеркнуто доброжелательным тоном, который, впрочем, был вполне себе правдив: — Мы не причиним вреда ни тебе, ни твоим сёстрам в лесу. Ты можешь нам беспрекословно доверять. А тот человек, что попытался тебя убить... Хочешь, мы отомстим? Повисло напряжëнное молчание. Ёлочка была абсолютно недвижима и, если бы она являлась человеком, сейчас бы в упор смотрела на Достоевского вылупленными от неожиданности глазами. Николай, на удивление быстро отошедший от офигевания, подполз по хрустящему снегу к Фёдору и положил ладонь на его плечо, произнеся: — Федя, не включай режим сатаны! – сказал и, дабы скрасить всё другой, более позитивной темой, спросил: – Ты лучше скажи, мы всё-таки берём её домой? — А я говорил, что нет? – лукаво сузил парень красноватого оттенка глаза. – Помнится, именно ты на секунду засомневался в решении этого вопроса. — Я? – вспыхнул в недоумении Гоголь. – Я засомневался? Помнится, именно ты начал заливать про всякие проклятия... — Я всего-лишь дал почву для размышлений. — Вообще-то так и было, – поддержала его ëлочка деловитым философским тоном. — Эй! И ты туда же? – воззрился белобрысый юноша на деревцо. Потом повернулся к Достоевскому и рассмеялся: – И всё же ты как бы не причём оказываешься, везде лазейку отыщешь! Ну точно демон! ...Молодые люди наконец-таки направились домой, готовиться к всеми любимому празднику. А за ними весело от приобретения хороших друзей заковыляла на отросших корешках маленькая ëлочка.

***

— Мы в лесу тебя гурьбой нарядим, И вокруг и спляшем, и споём. Пусть сверкают на тебе гирлянды пряди, И играет мишура цветным дождём! Весьма странная пара танцевала, кружась в импровизированном замкнутом пространстве посреди украшенной новогодними украшениями комнаты: ёлочка и Николай, держащийся за её тонкие колючие веточки. По правде сказать, Коле было жутко неудобно из-за маленького роста зелёной красавицы: приходилось сгибаться в три погибели, чтобы ладони и иголочки не разъединились от активных прискоков и резких поворотов туда-сюда. И как-то в таком комичном состоянии ещё и умудрялись они петь все, какие помнили, тематические песенки. — Мы развесим на тебе конфетки, А потом, конечно, их съедим. От игрушек и шаров провиснут ветки, Ну, а мы от счастья помолчим! Достоевский искренне недоумевал, в какой такой момент на него повесили все хозяйские обязанности: овощи почисть, посуду помой, чай поставь, оливьешку замути, стол протри, скатерть постели, тарелочки новогодние достань, сервиз хрустальный не разбей, на первый канал переключи... Ну в общем, всё, что только можно сделай и главное «не перетрудись, Новый год через три часа!» Фёдор, обращая внимания на недавно сваренный и уже настоявшийся глинтвейн, решил, что достаточно провёл времени за насущными делами, и налил себе стакан до краёв сего вкусного зелья, щедро отдающего имбирëм и корицей. Красная жидкость красиво переливалась в свете кухонной лампы и разноцветных гирлянд на окне, за которым вовсю царствовала праздничная ночь: даже при закрытой форточке были отлично слышны гуляния на центральной площади и сопутствующие им радостные крики людей, которым абсолютно не сидится дома. — Э-эй, Федя, ты так выпьешь весь глинтвейн до Нового года! Что-то явно высокое и тяжёлое навалилось на него и обхватило узкие плечи, сцепляясь в замок под высоким горлышком тёплого свитера. «Ну зачем так наскакивать?» – думал брюнет, закатывая к потолку (облепленному пластиковыми звёздами) глаза. Ожидаемо, но ему помешали выпить глинтвейн втихаря. Пришлось наливать второй стакан, дабы задобрить излишне наблюдательного Гоголя. — Вот знаешь, Коля, – начал Достоевский, грея руки о тëплую поверхность стакана, уже стоя лицом к собеседнику, – ведь я тебе ничего не говорю про вдруг исчезнувшие три кило мандаринов несколько дней назад. Кто, по-твоему, виновен в их скоропостижной казни? Николай почти что не театрально подавился глинтвейном. — Это барабашка! – быстро нашëлся он и спрятал за ободком стакана свою бесчестно лгущую физиономию. — Да? А на следующий день после этого происшествия не мог за километр видеть абсолютно никакую еду, по всей видимости, тоже барабашка? – поддел, усмехаясь, Фёдор. — Да он просто-напросто вселился в меня! Ну, Новый год типа, чудеса всякие там возможны, – Коля протянул зловещее «у-у-у», объясняющее, как видно, всё сверхъестественное. — Как знать, – Достоевский перевёл взгляд из-под светящегося огнями стакана на всё танцующую под песни, доносящиеся с окна, маленькую ëлочку, наряженную только наполовину: в слишком длинную для неё гирлянду, которая двадцати минутами ранее была без сожалений снята с дверного косяка. Коля тоже посмотрел на хвойную смешно танцующую веселушку. Теперь-то точно становилось ясно, почему кто-то когда-то решил, что ёлки на Новый год – это обязательная атрибутика, без которой ну просто невозможно создать себе праздничное настроение. — И кто бы мог подумать, да? – неожиданно философски поднял тему всегда сугубо поверхностный в общении со всеми Николай. Такие честные и проникновенные порывы в диалогах, пожалуй, видел только его сожитель – Фёдор. — Это всё не случайно. В этом я уверен, – поддержал разговор Достоевский, слушая совсем немного фальшивое пение ёлочки. – Ты ведь понимаешь, что всё действительно не просто так? — Понимаю, – согласился Гоголь, отхлебнувший слишком много глинтвейна и от того закашлявшийся. – Ты хочешь сказать, что правда считаешь её проклятой? Достоевский неопределённо двинул в сторону уже пустым стаканом. — Одно я знаю точно. Она послана именно нам ради какой-то цели. Только вот какой? Коля в задумчивости почесал затылок и, чтобы не бездействовать и не стоять, как истукан, забрал до дна выпитые стаканы и поставил в мойку. Наконец, шумя водой из-под крана и трущейся о посуду губкой, выдал полушитливым тоном, каким всегда выходил из подобных ситуаций: — Разве что цели отлично справить Новый год! — Возможно, – сговорчиво ответил Фёдор, прислонившись боком к столешнице, наблюдая за впервые в этот вечер хоть что-то делающим Николаем. А тому такая сговорчивость показалась излишне подозрительной. — Что-то, Федя, на тебя совсем это не похоже. Что, прям так и оставишь сию загадку без разгадки? – выключая воду и вытирая руки висящим на ручке шкафа полотенцем, изрëк он. — Мне просто лень разбираться с этим сегодня, – отмахнулся брюнет, отлипляясь от столешницы и направляясь в сторону комнаты, в которой ко всему прочему праздничному балагану был включен мигающий разноцветными кадрами старых фильмов телевизор. — И это уж тем более на тебя нисколечко не похоже! – всё ещё с полотенцем в руках шёл за ним Гоголь. – Тебе, обычно, никогда ничего не лень, – тут он поистине умело ужаснулся, приставив к груди руку и сделав вид, будто сию секунду задохнëтся. – Боже мой, Фёдор! Тебя подменили! — Вовсе нет, – нахмурился тот и, подойдя к дивану, плюхнулся на него. – Я просто устал делать все приготовления и теперь просто хочу спать. Будь добр, не мешай. — Но ведь праздник! – теперь Николай ужасался вполне по-настоящему. — Да, разбуди меня за десять секунд до курантов, пожалуйста, – скептически махнул он рукой в воздухе. — Но..! – попробовал ещё что-то возразить Коля, но его также перебили: — Поделай там пока что-нибудь. Салаты чем-нибудь накрой и в холодильник поставь, если сейчас не будешь. Глинтвейн только в покое оставь. Шампанское разлей в два бокала перед тем, как меня разбудить... И наряди ëлочку нормально, в конце-то-концов. Эта гирлянда ей слишком длинная. Лучше просто игрушками наряди, – безразлично отдавал он приказания, лëжа на диване, подложив под голову руки и закинув ноги на подлокотник. — Но как же подарки? – не сдавался тем временем упëртый белобрысый. — После курантов. — У тебя жизнь на до и после курантов, что ли, делится? — По факту да. — Какой же ты скучный! — И без тебя знаю. Гоголь немного даже поник от такого непоколебимого отвержения всего праздничного. Ёлочка на заднем плане тоже перестала беззаботно напевать и с сочувствием уставилась на обоих парней. — Но я же обещал научить тебя веселиться и радоваться! Я не отступлюсь! – попробовал последнее средство Николай. — Что-то не припомню такого обещания, – Фёдор усиленно зажмурил глаза, чтобы даже не представлять душераздирающую картину грустного Гоголя, одиноко стоящего посреди яркой, переливающейся всеми цветами радуги комнаты. По сути, Достоевскому было очень жаль вот так оставлять своего друга. Но он также понимал, что испортит ему, Коле, праздник своей безэмоциональностью и безразличием абсолютно ко всему ещё больше, если будет постоянно маячить на горизонте. Поэтому пусть всё будет так. Гоголь ведь за эти три часа по-любому ещё успеет словить нужный настрой, нажраться сладостей, погулять на площади со всеми остальными... Не должен пропасть, по крайней мере. Через пять минут будет прежним: весёлым и счастливым от надвигающегося заветного часа. — Федя! – вскричали в один голос два раздосадованных существа. Названный Федя, не сразу пришедший в полное сознание от давящих на душу мыслей, даже не сразу понял, откуда тут было взяться ещё одному человеку. Впрочем, приоткрыв глаза и увидев две стоящие у дивана печальные фигуры, он всё сразу осознал. — Эй, рыцари печального образа, я просто хочу отдохнуть. Никаких корыстных идей у меня нет, – заверил он ёлочку, у которой без малого виднелась только лишь верхушка, и Николая, который всë переступал с ноги на ногу и усилием воли пытался держать беспокойные руки в карманах широких полосатых штанов, да и, впрочем, совершенно не знал, куда ему деться. — Тогда обещай, – через некоторое время, проведëнное в молчании, начал с расстановкой Гоголь, – что после того, как ты отдохнëшь, мы справим Новый год так, как положено? Фёдор отвечать не хотел. И потому просто сделал максимально отчуждëнное лицо и выровнял дыхание, чтобы было похоже на уже спящего крепким сном. Коля ещё несколько минут с не покинувшей его надеждой смотрел на любимого им до невозможности человека. Было больно вот так глядеть на того, кто безумно нравится, того, кто больше всех заслуживает прочувствовать новогоднюю атмосферу. Того, с кем хочется быть рядом в эту заветную ночь. И того, кого хочется любить и ждать взаимности. Гоголь вздохнул, но так, чтобы маленькая ëлочка этого не заметила, прошёлся на кухню и забрал оттуда целую тарелку аккуратно разрезанных фруктов, красиво разложенных в необычной замудрëнной композиции. Увидев сникшую ель, всё также стоящую у дивана, он тихо, чтобы не разбудить спящего человека, позвал её на балкон, прихватив с собой рябую олимпийку, дабы не замёрзнуть в плохо отапливаемой части квартиры. Долго он, Николай, сидел на холодном полу с расположившейся рядом ëлочкой в полнейшем молчании. За окном, (где-то далеко, не видать отсюда) какой-то сосед запускал фейерверк, грохающий на всю округу и, вероятно, живописно рассыпающийся по чёрному небу разноцветными искрами в затейливых узорах, змейках и фонтанах. Фейерверк обязательно растает дымным пятном и ещё долго будет висеть в воздухе в таком меланхоличном состоянии, пока его не унесëт порыв спасительного ветра. Гоголь опомнился только тогда, когда в его рот хотела было отправиться последняя долька мандарина. Задумчивость, грустная и ни к чему не приводящая, отступила на задний план, поселилась на далëкой задворке сознания. Коля последний раз глянул ввысь, на неумолимо чëрное небо с дымом от салютов и ярко сверкающей луной, повернулся в сторону, где его взгляд, само собой, зацепился за единственный яркий в полной тьме предмет: так и не снятую с хвойных веточек разноцветную длинную гирлянду. Юноша протянул последнюю дольку мандарина из всех оставшихся фруктов ëлочке, сказав логичное в таком случае «будешь?» Но та лишь замотала туда-сюда веточками, отказываясь. — Мне не нужна еда, – пояснила она. – Я питаюсь весельем и праздничным настроением. — То есть как? Если веселишься и радуешься жизни, то живёшь? – уточнил Николай, дожëвывая мандаринку. — Не совсем. Я заряжаюсь от окружающей среды. — О как! А нам в школе только про фотосинтез втирали. Наврали, значит. — Не наврали, – коротко ответила ёлочка. Николай внимательно на неё посмотрел. И, не в силах более держать серьёзную беседу, воскликнул: — Ну, с нами ты тогда не пропадёшь. Моего веселья на все-ех хватит! – его рука, как раз взметнувшаяся вверх для пущего эффекта, чуть не разбила тарелку о плиточную стену балкона. — Да? А что тогда было с тобой только недавно? – всезнающим тоном спросила зелëная красавица. — А что со мной было недавно такого страшного? – переспросил Коля, казалось бы искренне недоумевая. — Сидел в глубочайшем унынии тут, пока не сожрал всю тарелку, – ёлочка не обвиняла, а как будто бы даже... сочувствовала? Разве возможно дереву... Хотя чему уж удивляться, в конце концов. Возможно. — Я не унывал. Я лишь набирался как можно больше энергии, чтобы потом вас всех тут веселить да радовать! – в своей простой манере солгал он, поправив немного слетевшую от маханий олимпийку, и улыбнулся для уверенности и убеждения себя же. — Но не в том же дело, – осторожно заметила ëлочка, вновь зашевелив веточками, на которых всё так же блестели разноцветные огоньки. Гоголь, поняв, что сопротивление уже бесполезно, обречëнно вздохнув, сдался. — Да вот, знаешь, – обратился он к хвойной принцессе, – душа болит очень. Будто отвёрткой без наркоза дырень в сердце сверлят. А единственное лекарство, спасающее от этого недуга, в аптеке выдавать не хотят. Вот и получается: больно и всё тут. Хоть убейся, а сердце не залечится само. Маленькая ëлочка внимательно слушала откровения. Парень выглядел крайне несчастным в этот момент, хоть и пытался во всё время монолога пропускать пару улыбок между слов. — Слышала раньше, как любовь на человека влияет? – спросил он у собеседницы. Та отрицательно замотала ветками. – Теперь вот услышала, – заключил Николай и, подвинув ближе согнутые колени, упал на них головой в рябом капюшоне, из-под которого во все стороны торчали белые, словно только что выпавший снег, пряди волос. Его белая косичка, которую он отращивал чисто потому, что «а почему бы и нет?» растрепалась ещё в той свистопляске посреди комнаты, а теперь просто, как ненужное украшение на праздничной ëлке, скучно свисала вдоль его поникшей фигуры. — Это он? Тот, кого ты любишь? – тихо спросила ëлочка, успокаивающе дотрагиваясь колючей хвоей до края широкой полосатой штанины и одновременно указывая веточкой на виднеющуюся за балконной дверью комнату, в которой, среди развесëлых новогодних атрибутов, спал на диване Фёдор Достоевский, который, как бы ни старался, никогда не вписывался во всеобщую праздничную обстановку. Гоголь медленно отнял лоб от колен, уже зная, на кого именно показало волшебное деревцо. И всё же, увидев, он не смог удержаться от того, чтобы крепко-крепко зажмурить гетерохромные глаза и снова спрятать лицо в колени. — Я его люблю. Странно, да? А мне кажется, вообще не странно. Ну а как его не любить? Я не представляю как иначе, – рассуждал он бесцветно, без определённого тона. – Но, – Коля чуть приподнял голову. В его глазах заплясали огоньки от гирлянды, – я счастлив. Поистине счастлив просто живя рядом с любимым человеком. Счастлив видеть его каждый день. Шутить над ним. Спорить... Боже, я ведь самый счастливый человек! На последних словах он, обретя прежнее оживлëнное настроение и позитивный настрой, вскочил, с зябкого пола и, не обращая внимания на с концами слетевшую олимпийку, обратился к ëлочке с заразительной лыбой до ушей: — Теперь я в полном порядке! Пойдём, нарядим тебя, а? Там в коробке есть немного игрушек. Все старые, конечно, но ты не обессудь. Там есть и очень даже красивые. Особенно мне нравится звезда. Красная такая, большая... — Эй, – прервала ëлочка его разговорчивость. Юноша уже направился с ней, держась пальцами за колючую веточку, открывать балконную дверь и заходить в комнату. – Признаешься ему? Будет лучше. Не будешь страдать. И... тебя не отвергнут. Это совершенно точно. Николай в удивлении воззрился на неё. Слова долго доходили до разума, но быстро дошли до сердца: оно стало вдруг очень сильно колотиться и врезаться в стенки грудной клетки. Коля даже положил на него руку, испугавшись, как бы оно не выпрыгнуло. В конце концов, парень скомпоновал все свои нахлынувшие мысли и эмоции, оставляя их на потом. По крайней мере, сейчас просто некуда им было деваться. — Ха, – только и смог выдавить Гоголь. Удивление на его лице продержалось немного, сменившись тем же доброжелательным выражением. – И всё же действительно надо тебя хорошо нарядить. Новый год, как-никак! Тихо, чтобы сильно не шуметь, Коля и ëлочка разбирали огромную коробку, в которой, несмотря на размеры, находилось лишь с десяток игрушек, умело припорошенных уже негодной, разорванной мишурой. Зелёная красавица оказалась той ещё капризной натурой и модницей: выбрала только самое красивое. А звезда ей, кстати, тоже очень понравилась. Только с верхушки она постоянно слетала: слишком уж большая для такой маленькой ëлочки. Гоголь во всё время сего показа мод, умудрялся следить за мирным сном любимого человека и одновременно посматривать на телевизор, где на низком звуке мелькали и что-то тихо говорили знакомые актёры из «Иронии судьбы»... — Ну, прям загляденье! – оценил Николай обновлённый наряд своей подопечной. — Мне тоже нравится! – маленькая ëлочка закружилась на корешках, как на каблучках, распушив хвоинки, словно платье. Развесëлый Гоголь всё не мог на неё нарадоваться. Подумать только: в их с Фёдором жизни она появилась всего-лишь этим днём, а уже как будто бы стала частью семьи. Семьи... Коля посмотрел на Достоевского вмиг изменившимся взглядом: веселье сменилось отчаянной и желанной надеждой. Что, конечно, не могло укрыться от всеведущей лесной красавицы. Она мягко тронула висящим на иголочке красным шариком полосатую штанину, но ничего в этот раз не сказала. Николай, поняв всё и без слов, произнёс: — Потом. Не хочу будить, – постояв так ещё пару секунд, он, улыбнувшись, предложил посмотреть ëлочке виденный сотни раз фильм и уселся на пол прямо около дивана, облокотившись на жёсткую обивку сиденья. ...Глаза, уставшие за весь этот долгий день от яркости огней, миганий гирлянд и переливов мишуры, сами стали медленно-медленно закрываться, погружая в какой-то светлый, хороший сон белокурого юношу, который так и уснул: сидя на полу, положив голову на край дивана совсем рядом с давно уже спящим любимым человеком, и с маленькой наряженной ëлочкой под рукой. Только вот лесная красавица, к вашему сведению, совершенно точно не спала.

***

Ночь висела воздухе тёмным перистым одеялом. Совсем скоро в небе опять будут стрелять салюты, расходясь по всей округе небезызвестным громом. Народ на улице стих. Все позалезали обратно по своим тëплым норкам, включили телевизоры, достали новогодние яства, разлили спиртное. Кто-то уже начал придумывать свои заветные желания, которые, он верил, точно сбудутся. Кто-то с завидным вниманием слушал речи президента и поздравления, нисколько не меняющиеся из года в год. Кто-то уже, обложившись коробками и упаковочной бумагой, распаковывал и примерял на себя полученные подарки. Ну а кто-то всё ещё спал. Сверкающая комната, где мишура, то в сущем беспорядке, то с педантичной аккуратностью была развешана тут и там на стенах, картинах, фотографиях и любых других выступающих предметах. Царившая темнота дружелюбно впускала к себе многочисленные огни цветных гирлянд, также развешанных везде, где только было можно. Тематические статуэтки с дедом Морозом, Снегурочкой, с символом года и всякими там оловянными солдатиками, пряничными домиками, ëлочками и снеговиками чинно стояли на подоконнике, обдуваемые холодом из открытого всего на малую щель окна. Запах воска от стоящих на полках свеч мешался с хвойным ароматом. Играющий телевизор уже не показывал «Иронию судьбы». Маленькая ёлочка суетилась там и сям, выполняя одно очень важное дело, которое она сама для себя решила во что бы то ни стало провернуть. Важность его настолько была велика, что при промахе могло случиться что-то очень нехорошее и до грусти неотвратимое. А этого допустить в самый Новый год ни в коем случае нельзя. Зелёная красавица немного даже сомневалась в своих возможностях и идее в целом, но также понимала: если не сейчас, то когда ещё будет такой идеальный шанс? И вот, в который раз отбрасывая прочь все ненужные сомнения и мысли, она бесстрашно продолжала своë дело, которое в эту волшебную ночь могло соединить вместе две души, заблудшие в своих переживаниях и чувствах. Души, которые по-своему любят друг друга. Цель ëлочка поставила чёткую – развеять барьер из недосказанностей между Гоголем и Достоевским, попытавшись их всё-таки свести вместе. Задача была не то чтобы сложной и трудновыполнимой. Этим двоим нужен лишь один толчок, чтобы наконец-то стать парой. Но сами бы они ещё долго ходили вокруг да около. Сложностью же в приготовлении служил верный расчёт. Если, например, обвязать гирляндой не ту руку, то представившийся случай лишился бы должного эффекта и сработал бы не так чëтко. Ëлочка перестала ходить по комнате, бесшумно передвигая корешками. В последний раз глянула на сделанную ювелирную работу и решительно вздохнула. Время уже подходило к назначенному. — Сейчас самый подходящий момент, чтобы оставить в прошлом все недоразумения, сказать самым дорогим людям о своих нежных чувствах, о любви... – говорил человек из телевизора. Это был практически конец его речи. Совсем скоро раздастся звон курантов. — Сонное царство! Новый год проспите! – громко крикнула маленькая ëлочка, придерживая ветками край крепко завязанной на ней гирлянды, и, видя как её хозяева, её новая семья, начали потихоньку открывать глаза и, щурясь, непонимающе спрашивать «что такое?», с лёгкостью запрыгнула на диван и, позвякивая украшениями, перемахнула через его спинку, оказавшись на полу с другой стороны. Теперь её задача заключалась в терпеливом ожидании. А это было ещё сложнее ювелирных расчётов. — Ох, ë! – Николай и не заметил толком, как умудрился настолько сильно крутануться и при этом подняться вверх. Единственным разумным ощущением была саднящая от каких-то завязанных на ней проводов кисть. Парень вовремя опомнился и, чтобы с концами не перелететь через диван, поставил руку на край спинки, останавливая тем самым своё абсолютно незапланированное падение. Произошедшее провернулось быстро. Мозг не до конца успел отбросить дремоту и сон, и потому несказанно удивился, вдруг осознав положение всех вещей. Коля ощущал мягкое прикосновение чужой руки где-то в области шеи, ближе к волосам. Коса при этом чуть натягивалась. Будто бы именно к ней что-то привязали. И тут Гоголь понял: он бысстыдно нависал над своим горячо любимым другом. По крайней мере, пока что определение «друзья» – было для них самым логичным и естественным. Но ведь в друзей не влюбляются и не прижимают к дивану просто так. — Хэх, Федя, эм... – до Николая наконец допëрло, что они каким-то образом сумели запутаться в гирлянде: той самой, которая была слишком длинной. Он дëрнул рукой в тщетной попытке распутаться, совершенно глупо в этот момент улыбаясь. Коля чувствовал, как нещадно горели его щёки. Фёдор тоже не до конца осознавал, откуда вдруг Гоголь очутился над ним. Однако стоило признать тот необъяснимый трепет тела и сердце, с силой ухнувшее неизвестно куда. Брюнет заметил странную расстановку их ног. По всей видимости, когда падал, Коля этого даже не заметил. «Может, я сумасшедший, и думаю о другом, – рассуждал Достоевский, – но...» Не в силах вывозить свои мысли, Фёдор закрыл половину лица свободной рукой, которая до этого всё ещё была под головой, и отвернулся в сторону, смотря на рябивший перед глазами телевизор. Чувствовалось смущение. Настолько яркую эмоцию, казалось, вообще он никогда не испытывал. И это немного даже пугало. Коля это, конечно, заметил. У него у самого сердце стучало как бешеное и всё не могло никак успокоиться. Он и раньше знал, что Фёдор очень красив. Что у него аккуратные руки с белой, почти прозрачной кожей с выступающими венами, длинные худые пальцы и просто нереально привлекательный изгиб шеи, спрятанный сейчас под толстым воротом свитера. В глазах красноватого оттенка, необыкновенно широко раскрытых, отражался свет от телевизора, но так, будто бы телевизор – это было последнее, что они видели перед собой. Николай шумно сглотнул. Он не стал подавлять неуëмное желание докоснуться пальцами не завязанной гирляндой руки до его чëрных растрëпанных волос, неудобно спадающих на лицо. Пальцы сильно дрожали, убирая набок мешающую чёлку. Достоевский ощущал, как заботливо убрали его волосы, ощущал горячее прикосновение пальцев к своей коже. Чувствовал, как они медленно убирают закрывающую лицо руку. А та и не воспротивилась. Смущение, завладев действиями, заставило предпринять одну, пусть жалкую, но попытку освободиться. Однако увы, тонкое запястье крепко-накрепко связано с косой Николая. Сердце Гоголя ещё больше заводилось от такой реакции. Теперь биение его просто невозможно было бы охарактеризовать отдельными ударами: на кардиограмме, вероятно, показывала бы одна сплошная линия вверху. — С Новым годом, дорогие друзья! – заключил президент, и всего через несколько секунд прошёлся тягучим звоном первый бой курантов, отозвавшийся в душах у обоих парней. То ли как отрезвление, то ли призыв к действиям. Фёдор облизнул пересохшие губы. — К-коля... – что именно значило в этот момент названное имя никто из них так и не узнал. Николай, уже практически получивший инфаркт и обгоревшую кожу на щеках, провёл по-прежнему дрожащими и тёплыми пальцами по линии подбородка Достоевского, заставляя того повернуться к нему. Глаза их встретились: одни напуганные собственными же ощущениями, другие просто восхищëнные. И оба совершенно одинаково смущённые. — Можно... – начал Коля, чуть приоткрывая нижнюю губу лежащего под ним человека, и без зазрения совести любуясь сей поистине прекрасной картиной. – Можно тебя поцеловать? – почти без дрожи в голосе смог выговорить он. Чересчур бледная кожа от этих слов ещё ярче зажглась красным румянцем. Кадык задëргался, глаза не знали, куда смотреть. Сердце Фёдора, в отличие от колиново, совсем забыло, как поддерживать нормализованный ритм ударов и перестало доставлять воздух в нужном количестве. Окончательно потеряв связь со здравым смыслом, Федя медленно кивнул, очень крепко зажмурив глаза. А в следующее же мгновение он ощутил, как нежные губы накрыли его, как они с жаром прихватывали то нижнюю, то верхнюю губу, чувственно обсасывая. Привязанная к косе Николая рука лёгким прикосновением нежно легла на затылок Гоголя, зарываясь в его белые лоснящиеся пряди. От такого у Николая закружилась голова и он до синевы ногтевых пластин стиснул край дивана, дабы окончательно не упасть и не потерять контроль. Пальцами свободной от проводов руки он пламенно рисовал на чужих непривычно горячих щеках неизвестные узоры, спускался ниже, оттягивая мещающий ворот свитера, и полюбовно проводил по изящной тонкой шее ловя дëрганные движения острого кадыка. Язык Николая напористо пробился внутрь чужого рта, шершаво очерчивая нëбо и ровный ряд зубов. Второй рукой Фёдор уже стал расстëгивать тугие пуговицы чужой праздничной рубашки. На заднем фоне прекратили бить куранты... Теперь этот невозможно тягучий и громкий звон подействовал отрезвляюще. Будто бы пьяному внезапно вернули рассудок. В голове приятная пустота. Юноши разорвали французский поцелуй и также внезапно остановили движения рук. Открыли глаза и с наслаждением взглянули друг на друга, одинаково считая, что это наипрекраснейшее начало нового года из всех тех, которые только можно было представить. — Я люблю тебя, – одновременно сказали они и улыбнулись ещё яркими от страстного поцелуя губами. — А я то надеялась, что вас током шибанëт, – шутливо протянула маленькая ëлочка, забравшаяся на край спинки дивана. Но она была несказанно рада, что кое-каким током их всё же прошибло. Была бы она человеком, лукаво лыбилась бы сейчас до ушей. «Люди странные, – думала тем временем лесная красавица, – чувствуют одно и то же, а вслух друг другу ни за что не скажут. По крайней мере до определённого момента».