run

Теперь я понимаю, почему твои глаза всегда холодные. Ты отдаёшь слишком много тепла другим, на себя не остаётся. Джисок думает об этом, наблюдая, как сосредоточенно Сынмин разбирает ноты с правками от Гониля. Он ещё не выучил песню наизусть, поменять три момента будет не так уж и сложно. Джисок уверен, клавишник тоже так думает, тоже видит, что поправки лёгкие, логичные, может, они и сами уже приходили ему в голову, когда он играл свои партии, но вот глаза Сынмина метают молнии. Он медленно превращает бумагу в пепел своим взглядом, будто она испортила ему жизнь, не оставив ни шанса на светлое будущее. Это не так, Джисок знает. Просто Сынмин всегда смотрит так. На ноты, на клавиши, на телефон, на стены, на воздух. Это просто его глаза, заставляющие истлеть и покрыться льдом одновременно. Это глаза Сынмина. Это его взгляд, таящий в себе огромное количество тайн, потаённых за толстой стеной. Это просто Сынмин. Открытый ко всем своим друзьям, но запирающий всего себя внутри. Может, этот взгляд — защита? Ты так много отдаёшь нам, что пустеешь весь. Ты отталкиваешь новых знакомых этими глазами, чтобы нам точно хватило? Джисоку нравится так думать. Он чувствует себя особенным. Сынмин заботится, чтобы ему хватило тепла. Но не думать о том, не вредит ли парень сам себе, получается всё хуже. Точнее, об этом просто думается каждый раз, когда гитарист замечает этот взгляд. Он так привык к нему, что на какое-то время забыл, что за ним может что-то скрываться. Сколько ненависти к самому себе скрывает твой взгляд? — Сынмин-а, — зовёт парень и тут же встречает холод, который его уже не берёт. Джисок привык, но хочет знать, что будет, если пробраться чуть дальше. Он хочет залезть глубже в душу Сынмина, хочет стать ближе. — Что думаешь? — Это будет звучать куда лучше, — тут же кивает клавишник и растягивает губы в подобии улыбки. Джисок кладёт голову на край его синтезатора, наблюдает, как ему самому кажется, почти влюблёнными глазами, как Сынмин ещё несколько раз кивает уже самому себе и возвращает на лицо ледяную корочку скуки. Его пальцы соскальзывают с бумаги на белые клавиши и несколько раз нажимают на них в определённой последовательности, хотя, звука никакого не извлекают. Но Сынмин угукает, снова кивает и откладывает ноты. — Сыграешь со мной? — его голос звучит ровно и тихо, будто это утверждение, а никакой не вопрос. Сынмин наклоняется, тут же путаясь длинными пальцами в проводах. Джисок ничего не отвечает, да и ответа от него не ждут. Они часто играют вместе, конечно, Джисок не откажется, но он не двигается с места даже когда синтезатор под его подбородком начинает издавать звуки. — Сынмин-а, — снова зовёт он, прикрывая глаза ненадолго. Он, если честно, не отказался бы от пары часов сна и, вернув взгляд на Сынмина, понимает, что не он один. Они оба устали. Конечно, остальные тоже, но их сейчас нет в репетиционной, не на них Джисок смотрит, пытаясь разглядеть больше, чем обычно, и не им хочет предложить какую-нибудь глупость, чтобы стать ближе. — Давай сбежим? — Куда? — только и спрашивает Сынмин, улыбаясь чуть искреннее, чем в прошлый раз. Его веселит вопрос, но, кажется, он не верит. — Куда подальше, — опасливо поглядывая на друга, Джисок пробегается кончиками пальцев по многочисленным кнопкам на корпусе чужого инструмента и нажимает на самую дальнюю. Подмигнув владельцу цветными диодами, синтезатор выключается. — Сбежим или нет? — Больше конкретики, Джисок-а, — просит Сынмин и тянется туда же, где зависла рука гитариста, но тот накрывает заветную кнопку ладонью. А пальцы Сынмина, чувствует он, холодные и бьют, как электрическим током, хотя просто пробегаются по костяшкам. — Да какая конкретика? Просто сбежим, — Джисок улыбается, а Сынмин сжимает губы в тонкую полоску. Не верит, не понимает, почему Гаон так рвётся к чему-то странному. Сбеги со мной, Сынмин. Позволь себе отдохнуть. Позволь мне увидеть больше, чем обычно. Перевернув кисть ладонью вверх, Джисок ловит чужие пальцы и совсем не встречает возражений. Они все привыкли друг друга касаться и даже Хёнджун в последнее время почти не возражает, что уж говорить об остальных. Но кроме Сынмина никто и не выглядит так холодно, что от взгляда может бросить в дрожь. Даже Хёнджун. Джисок оборачивается, чтобы проверить чужие глаза, когда они уже стоят перед дверью в коридор. Взгляд Сынмина нечитаемый, сквозь штыки, что он направляет из своей души в пространство, не пробраться без пролитой крови, но Джисок пытается, смотрит долго, не расцепляя их рук. — Я серьёзно, — свободная рука ложится на дверную ручку. — Ну, — преграды вдруг рушатся, Сынмин оглядывает комнату долгим растерянным взглядом, будто проверяя, что их никто не видит, что маленькая шалость останется незамеченной, если остальные участники решат проверить, на месте ли их гитарист и клавишник. И, конечно же, они не обнаружат их здесь. Именно этого Джисок и хочет — потеряться ненадолго, отдохнуть от духоты здания, увидеть звёзды, которые в кристально чистом зимнем небе видно особенно чётко. Звёзды… это же так романтично! Сынмину должно понравиться. Может, прочитав мысли старшего, Сынмин не сопротивляется, когда его тянут через коридор к их шкафчикам и выходу. Джисок чувствует, как с каждым шагом всё ближе становится ледяной воздух и запах заснеженных улиц. В тот единственный раз, когда Гаон поделился, что любит запах зимы, Чонсу назвал его придурком, любящим мёрзнуть, и сбежал в офис компании, чуть не поскользнувшись пару раз. Джисок тогда над ним посмеялся, а сейчас, выбежав под лучи жёлтых фонарей в расстёгнутом пуховике, вдохнул полной грудью. Чонсу просто ничего не понимает. Сынмин может понять куда больше. — Застегнись хотя бы, — уже пряча шею в плотном воротнике куртки, Од подошёл к гитаристу, плотно запахивая его одежду. Ветер тут же растрепал волосы обоих и обрушил поверх немного снега с голых ветвистых деревьев, летом радовавших всех работников офиса тенью. — И? Всё так же холодно, но уже физически. Джисок подпрыгнул на месте, пытаясь вернуть тепло в ноги, и огляделся. Над его головой тут же зажглась лампочка, нисколько не выделяясь на фоне своих ярких уличных собратьев. — Пойдём к реке, — не дожидаясь ответа, Гаон припустил в сторону. Когда здание офиса перестало слепить светом из своих окон, чёрное небо будто отдалилось, перестало давить на макушку и привлекать к себе внимание. Небольшие сугробы блестели в искусственном свете. Весь мир на мгновение опустел. Казалось, пройдёт ещё час и город наполнится утренней суетой. Не может же быть так темно и пусто ранним вечером! — Будем кричать на воду. — Чего? — Сынмин давится воздухом и запинается, но Джисок не позволяет ему отстать или развернуться вовсе — подхватывает под локоть и тащит вперёд. — Кричать на воду. Ты никогда не хотел так? — изумляется парень и подскакивает от нетерпения. Он сам впервые задумывается о такой глупости, но отступать только из-за неуверенности не намерен. Кричать хочется. От чувств, переполняющих грудную клетку, от восторга, который приносит зима, от предвкушения нового года, немного от усталости и от осознания, что им придётся с каждым днём трудиться всё усерднее. Хочется увидеть, как кричит Сынмин. Хочется узнать, от чего кричать будет он. — Ты спятил, — вздыхает клавишник, уже стоя на пешеходной дорожке, виляющей вдоль реки. Его спутник пробивается сквозь снег ближе к воде, чтобы она точно всё услышала и осознала, хотя, конкретно к ней никаких претензий не накопилось. — Ну же, громкоговоритель! — подтрунивает Гаон, не оборачиваясь. — Иди сюда. — Нет. Джисок-а, мы не будем кричать на воду, — Сынмин повышает тон, недовольно поджимает губы и покачивается из стороны в сторону. Он хочет уйти, но Гаон не может ему этого позволить. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Джисок закрывает глаза. Ветер щекочет щёки и нос, снег совсем бестактно мочит носки в кроссовках, плохо подходящих на роль зимней обуви. Сынмин говорит что-то о репутации, когда изо рта Гаона вырывается крик. Сынмин выглядит ошарашенным, когда Джисок, на самом деле недовольный результатом, оборачивается к нему. Возглас будто застывает в воздухе и звенит в ушах до того момента, когда гитарист резко и облегчённо выдыхает. — Не хочешь со мной? — уточняет он, сам не узнавая свой голос. Он улыбается. Его крик совсем не улыбался. — Умереть хочешь? — Сынмин тоже не улыбается, будто уже кричит. Он хмурит брови и снова оглядывается. Не верит, что никого нет, что их имиджу ничего не повредит. — Это помогает, — заверяет Джисок, встречая недоумевающий взгляд. — Мы все устали, Сынмин-а. Давай, просто выплесни это! Откройся, Сынмин. Встань рядом и раздели со мной этот момент. Отдай переживания миру. Позволь снять со своих плеч хотя бы часть груза. Сынмин хмурится. Если так и продолжит, его лицо очень рано окажется испещрено морщинами, но в моменты недовольства, разве, кому-то есть до этого дело? Джисок отворачивается снова. Лёгкие жжёт от холода, шею, вытянутую так высоко, как только можно, обдаёт холодным ветром. Он может заболеть, если проведёт в таком положении слишком много времени, но вся тяжесть, копившаяся в груди чуть ли не весь год, вылетает из тела с криком и тихо падает в воду. Оно того стоит. Блаженная усталость, остающаяся после, стоит того, чтобы немного приболеть. Сынмин смотрит с сомнением. Ему не хватает улыбки Джисока, чтобы убедиться в правильности такого поступка. Он не сразу вкладывает свои пальцы в протянутую гитаристом ладонь, но сдаётся и ступает на белоснежный газон. — И зачем тебе это надо? — бурчит он, притаптывая снег вокруг себя, чтобы у того не было ни шанса пробраться в ботинки. — Это весело, только попробуй, — заверяет Джисок и снова вдыхает, вдруг закашливаясь. Зато справа от него раздаётся крик, а руку сжимают так сильно, что гитарист охает от неожиданности. Ты открылся, да? Ты всё-таки смог. Джисок смотрит на парня с восторгом, как ребёнок на новогодние салюты. Сынмин в ночи и правда кажется салютом. Он взрывается так же ярко, громко и сильно, что глаз не оторвать. Он разрывается на миллионы крупиц, каждая из которых светится, как звёздочка. И Гаон подхватывает его под самый конец вопля, сжимает руку в ответ, чуть ли не подпрыгивает от натуги. Он хочет выглядеть так же прекрасно, как и Сынмин. Он хочет, чтобы вместе они стали самым ярким созвездием этой ночи и любовались сами собой до самого рассвета. — Боже, давай сбежим, — не расцепляя рук, Од пихает Джисока локтем в бок и снова настороженно оглядывается. — Не хочу, чтобы кто-то на крик прибежал и увидел нас. Джисок только заливисто смеётся, утягивая Сынмина прочь и чуть не падая на гладкой дороге. Он смеётся, как можно быстрее перебирая короткими ногами и путаясь в подоле пуховика. Он запинается о собственные ноги, когда Сынмин тянет его назад и просит идти спокойнее. Он не смеётся, когда Сынмин вдруг поворачивается к реке и снова вопит, выпуская из души то, что не успел раньше. — Чего встал? — наступает очередь Сынмина тянуть Джисока в неизвестном направлении и тот совсем не сопротивляется. Он готов бежать сегодня хоть на край света, он готов вплавь перебраться на другой берег реки Хан, он готов лезть на дерево и притворяться птицей, лишь бы рядом сиял Сынмин и грел руки в своих ладонях. Лишь бы не возвращаться в офис, к скучным стенам и белым нотным листам. Сейчас зима. Завтра новый год. У них есть несколько часов, чтобы забрать их только себе, чтобы закончить год так, как они посчитают нужным.