Смерть Мороза

Арсений искренне считает, что Новый год похож чем-то на мерцающую фуру из рекламы CocaCola: такой же огромный и неповоротливый, шумный и красивый, с Дедом Морозом за рулём, наполненный подарками, приносящий радость в каждый дом! Праздник, знаменующий начало новой жизни, зиждется крепко на вековых традициях, детской вере в чудо и Волшебство, конечно. Каждый цикл из двенадцати месяцев давным-давно превратился в отлаженный часовой механизм, и ровно в полночь на первое число: ёлка с разноцветными искрами гирлянд, коробки в ярких упаковках, мандарины и пуховый снег — и каждый год Арсений думает, что в этот раз он точно сойдёт с ума. — Если мы не запустим снег сегодня, то к празднику не будет сугробов. Ты представляешь себе Новый год без сугробов, Майкл? — истерично шипит он, тыкая табличкой в неисправную пушку. — Вот и я не представляю! Арсений — главный эльф в корпорации «Великий Устюг РФ», и хотя почётная должность выжимает из него все соки, он с ней отлично справляется, честно! И в канун последних приготовлений активизируется, пышет энергией во сто крат. Нет ничего более вдохновляющего, чем быть причастным к великому и прекрасному, дарить радость и вычитывать тонны писем, сотворённых детскими ручками. Волшебство крадёт размалёванные открыточки даже из самых тёмных закутков, куда прячут их родители. Эльфы не обладают своей магией, потому что всего лишь её скромное порождение, но есть и вещи, которые волшебству неподвластны, — организация потоков подарков и распределение первозданного счастья, например. Вот в чём Арсений эксперт с большой буквы — это его святая обязанность перед духом Нового года, и он любит — отличное слово — всей душой свою работу. Но прямо сейчас чувствует, как от нервов кровь закипает и плавит пол под начищенными туфлями. — Патута, пату-тута! — Нам нужны красные шарфы со снежинками, а не батуты, — устало трёт глаза и коряво вносит в список дел пункт пересчитать запросы в бухгалтерии. — Па, патута. Патута патута, патута? Снова опускает голубые глаза и старается не показывать на лице отчаянной растерянности. Суровчики невероятно милые существа: пухлые и пушистые, размером с небольшого зайца, — по земным меркам причисляемые к степным грызунам, — и большими бусинками глаз. Загляденье, не иначе. Сложно представить, как этот зверёк в необъятной ярости дискутирует за своё решение. — Можно и батуты, — бархатный голос обволакивает со спины нежданно. И этот голос Арсению зубодробительно знаком, он прикрывает глаза и отсчитывает мысленно ровно десять имбирных пряников. На седьмом отпускает желание убивать, на восьмом он расплывается в жуткой улыбке, обнажённые клыки пугают суровчика, который весь почему-то куксится, а на девятом поворачивается на пятках и прижимает планшет к груди. — Кому в здравом уме понадобится батут зимой? — с претензией на вежливость проговаривает и голову наклоняет немного в бок, чтобы повысить силу своего больше ужасающего обаяния. — Неважно, — его пихают плечом, и двухметровая пародия на всё праздничное присаживается на колено перед зверьком. Не гладит — с разумными существами это считается неприличным проявлением ксенофобии. Протягивает руку и даёт мягкой лапке накрыть костяшку указательного пальца. — Можно батуты, конфетка. Арсений недовольно поджимает губы, когда суровчик одобрительно фыркает и уносится, виляя хвостом. А предмет его ежегодного сердечного приступа выпрямляется и затягивает полсигареты в себя. — Ты портишь мне работу, — Арсений приподнимает подбородок, чтобы заглянуть в прищуренные зелёные глаза. — А ты похерил градусник праздничного настроения, — он тыкает рукой с дымящейся палкой в градусник под главными часами, а тот будто по приглашению падает столбиком вниз. Возмутительно! Чёртово хорошее настроение. Арсений не виноват, что всё идет наперекосяк, начиная со снежного обеспечения и заканчивая батутами, будь они неладны. Хотя нет, уж лучше пусть с батутами всё будет в порядке, — ведь желания сбываются? — потому что ещё одной катастрофы на производстве он не вынесет. Ещё одной вот такой: бесстыдно курящей, истошно зеленоглазой катастрофы. Он набирает больше воздуха в лёгкие, чтобы выпроводить. И во что он вообще вырядился? Карикатура на праздничный свитер — лохматый вязаный кусок не пойми чего. Ещё и огромный, поди, потому что двухметровому Антону слегка великоват, изображая модный оверсайз. На пузе Рудольф, жутко расплющенный в разные стороны, с поплывшими на рукава рогами-сосисками. Однако даже в этом уродливом одеянии и штанах-трубах Арсений находит Антона по-скотски привлекательным. И пялится кудрявое безобразие на его краснеющие от возмущения заострённые кончики ушей. Это тоже неприлично. Но с Арсением он манерами и не блещет. Просто давным-давно не видит нужды скрывать свой небольшой фетиш на аккуратные эльфийские ушки. При каких обстоятельствах Арсений это узнал, он предпочитает не вспоминать. — Чего здесь забыл? Без тебя отлично справлялись, — пытается быть максимально мерзким и мелочно переживает за градусник у себя за спиной. — Хей, Эд, новые узоры на крыльях? Эти тебе невероятно идут! В ответ маленький дракончик щебечет благодарную какофонию и приземляется приятным грузом на плечо, чтобы ласково потереться о шею и ускользнуть дальше по своим делам. Решение сделать комплимент стратегическое. Приятные слова классифицируются третьей степенью в перечне хороших дел, а взаимное расположение может дотянуть и до второй! Но если разговор продолжится, градусник проигнорирует это и покажет непозволительный минимум, а Волшебство начнёт давать сбои — опять. Из-за собственной очевидности немного краснеет и щеками. Антон не комментирует, продолжает курить в пряничном цехе и рассматривать будто бы обстановку, хотя вечно задерживается на эльфе, одном-единственном сейчас перед ним — на Арсении. — Без конфидента не справитесь. На секунду он отрывается от списка и поднимает растерянный взгляд на Антона. — Дедушка Мороз совсем разболелся? — брови сами съезжаются домиком от чувства разъедающей досады. Страх потерять главный признак Нового года меняет тон голоса, и Арсений запинается. Остаться без покровителя в преддверии праздничной полуночи — кошмар, который и во сне не приснится. Тут же хочется топнуть ногой и отправить Деда лечить, отпаивать микстурами и взбивать перины. Вот почему всё валится из рук, не работает техника и барахлит Волшебство: Мороз медленно заканчивает своё тысячелетие. — Типа того, — Антон пожимает плечом и щелчком заставляет окурок исчезнуть. — В этом году я за главного. Ты уж постарайся. Подходит и пальцем тычет в брошку на нагрудном кармане. Она покрывается инеем и мгновенно замерзает, больно уколов магией через одежду. Мороз собой доволен, даже ухмылку не скрывает. Уходит, прекрасно осведомлённый о своём природном очаровании, — только им он и славен. Он ещё и в кроссовках, боже, да за что! Антон — юный по меркам долгожителей наследник Мороза. У него даже кудри золотистые не седеют, а у Арсения в его сто с хвостиком имеются белые пряди, которыми эльф беспрецедентно гордится. После десятка лет тесного взаимодействия, ровно с тех самых пор, как Арсений поднялся в должности, а Антон начал приезжать на базу и набираться опыта, он убеждён, что наследник слеплён не из сияющих кристаллов снежинок, — он бессердечное порождение ледяной мглы. Арсений поднимает голову и просит Волшебство поразить его молнией прямо здесь, на этом месте, потому что на Антоне оно впервые за много веков страшно просчиталось. Не может двухметровое чучело быть символом Нового года. Он же даже ребёнком никогда не был, — Арсений слабо представляет функциональные возможности Волшебства в вопросах творения конфидентов. Но факт в том: Антон появился из ниоткуда уже вот такой, влюбил в себя всех дарителей и организовал в корпорации нескончаемый поток шалостей. Как ненавистный всеми Гринч, он с самого начала заладил менять адресатов на отправлениях, внеочередно кормить оленей, раздавать позволения творить чушь вроде батутов, словно имеет для этого полномочия. У Арсения в тайне ото всех есть список недостатков Антона Мороза, который тот регулярно пополняет, ассимилируя свою злость: он опаздывает, ничего не смыслит в документации по части тостов и желаний, выряжается вечно в драные свитера, под звон его украшений можно запевать новогодние гимны. Мерзко чавкает на чаепитиях, обожает отмораживать глупые шутки и сам же с них смеяться, топая ногой и сгибаясь в три погибели. Холодный, как кусок льда, хотя лёд он и есть. Короче, если рядом Антон, то где-то в ногу с ним шагает пиздец. Есть ещё кое-что, в чём формально виноват не Антон, но тоже заочно за это ненавистен. Арсений в него немного влюблён. Новый конфидент влюбил всех дарителей, и Арсений не был исключением. Плевать ему было на график кормления Рудольфа и Того, когда вместе с Антоном пробирался тайком в стойла и с рук угощал оленей морковными пряниками. К Антону они ластились, размахивая коронами рогов, лишь бы урвать хоть толику ласки от ледяных ладоней. Он отдавал, щедро, любовно наглаживал наглые морды и улыбался, немного прищурив зелёные глаза. А эльф в глазах этих тонул. Краснел, бледнел, задыхался, но складывал руки и добровольно погружался на самое дно, в сочную листву с искорками всё же золотыми. Цвет его особенно восхищал: у большинства долгожителей глаза голубые, почти прозрачные, как льдинки, но Антон, источая всем своим существом холод, хранил где-то глубоко в себе жаркий летний зной. Арсений упивался его взглядами, сначала брошенными украдкой, а потом прикованными намертво. Ещё меньше волновало, умеет ли Антон грамотно составлять ответные письма, когда тот усаживал легко на письменный стол и принуждал глухо стонать своё имя, путая на горящей коже дорожки из ледяных поцелуев. Тело помнит пробирающую до костей дрожь, а Арсений помнит себя искажённым отражением в окне, в жалких остатках одежды, бешено взбудораженного. Иногда, сгорая от стыда и злости, он фантазирует о том, как длинные в кольцах пальцы снова растягивают его. Как шёпот осыпает комплиментами. Как руки гладят спину, а потом обвиваются вокруг талии, прижимая к себе крепко. — У тебя сердце, — запыхавшись, говорит на ухо и замирает внутри него, Арс жмурится, притягивает за бедро ближе. — И что? У всех сердце, — рычит на грани терпения, ему нужно, чтобы Мороз вжал его лицом в стол и отымел прямо сейчас. Он уже внутри, уже холодит своим телом, вмазываясь в каждый изгиб ровно, как пазл. — У меня нет, — отупело бормочет и прикладывает ладонь к голой груди, а губами мокро нашаривает на шее пульс. Стонет. Мурашки рассыпаются от близости такой личной. Антон толкается, но не нагибает его. Бережно держит у себя, продолжая сводить с ума короткими слаженными движениями, как будто впитывает все жизненные силы. Они просто не были созданы друг для друга: живут по всем понятиям в сказке, но Волшебство тут бессильно. Антон странный, отчасти безумный со своей метелью мыслей в голове, взбалмошный и по-идиотски эмоциональный по части любых взаимодействий с дарителями. Арсений живёт по расписанию и несёт ответственность за существование Нового года и исполнение детских мечт. Та зима была теплее остальных, в холодных объятиях, колющих одно на двоих сердце. Но, как и всё хорошее, она закончилась. Сложно сказать, когда именно сотрудничество с Антоном испортилось настолько, что даже завязать разговор стоит заветных градусов настроения. Но вывод для Арсения таков: работа, смешанная с беспорядочным сексом, так или иначе попахивает оленьим дерьмом. В канун праздника на улице лютый дубак. Начинает потихоньку смеркаться, а база напротив полыхать ярче полуденного солнца. Арсений собирает дарителей для контрольной проверки, и все они с замиранием ждут освобождающей галочки в строке. — Джем, улыбайся, иначе отправлю поджигать тыквы к Хэллоуину! — настойчиво командует он, перебирая лампочки гирлянд. — Ты фея света. С таким настроением на этих гирляндах только вешаться. Отряхивает руки под звучный перезвон и ставит пометку в списке. Шагает вдоль рядов дальше, на лице держит непроницаемую строгость, но внутренне радуется тому, что всё наконец готово. Получилось. Волшебство его пощадило, помогло и сейчас фантомно хлопает по плечу. Все устали, это видно даже по тому, как дарители не жмутся друг к другу, а расслабленно рассаживаются повсюду и гундят без остановки на разных языках, замолкая лишь по приходе Арсения. К середине проверки лёгкое настроение само собой его настигает и тянет кончики губ вверх на особо удачных или вниз на отвратительно бесталанных машинах в отделе изобретений. — Неигры? Это антиутопия про войну миров? — кропотливо пролистывает разноцветную книжку, пока эльфийки вьются вокруг него, стараясь заглянуть через плечо или вытянуть планшет и поставить в своей строке галочку, — они уже смели так делать. — Здесь про вечный конфликт добра и зла, но зло страшно привлекательное, а добро в серой шубке, — взахлёб разглагольствует его коллега. — Волки играют в настольные игры против Заек, а в конце капитаны влюбляются друг в друга! — Зайки? Ты с ума сошла? — округляет глаза Арсений, закрывая детскую книжку. — Это сюжет для порно-ролика, а не новогодняя читалка. — Порно-кролика! — хохочет отдел выдумщиц. — Так, меняйте мне любовную линию на приключенческую, — захлопывает книжку и выхватывает из шебутной толпы свой список. От холода пальцы немеют, когда Арсений неуверенно сжимает ручку в виде полосатого леденца. Только сейчас по-настоящему чувствуется, что температура в цеху сильно за ноль. В воздухе то и дело возникают белые облачка от болтовни дарителей, рассеиваются и улетают наверх. Арсений поднимает голубой взгляд туда и нервно сглатывает — снег идёт. Белый валит хлопьями прямо из пустоты, с расписного узорами золотистого потолка сыпется стеной. Подобно пуху, медленно кружится. В моменте кажется, что и не стремится скорее достигнуть пола, — крутит замысловатые петли, очерчивает нелогичные траектории. Это завораживает, насильно приковывает к месту и забирает дар речи. Ошеломительный снегопад, как самое настоящее чудо, пускает детский восторг бежать по венам. Арсений протягивает руку, чтобы поймать несколько снежинок, которые сверкают и совсем не тают от его тепла, — волшебные… Антон, Волшебство его дери! В ушах звенит весёлый гул. До полуночи осталось всего несколько часов, а у него на производстве грёбаный буран, буквально стихийное бедствие, и полнейший беспорядок из возбуждённых дарителей, который Арсений просто не может позволить остановить. Градусник настроения зашкаливает: звенит бубенцами, над главными часами стреляют хлопушки и разноцветные салюты. Так подло Мороз его ещё не подставлял. Арсений готов был вынести с гордостью абсолютно все шалости, пошлые шутки, странные взгляды, но за сорванные приготовления накануне праздника эльф новому конфиденту устроит такой вынос мозга, которому даже безмозглый зелёный горошек позавидует. Протискиваясь сквозь поток радостных существ, Арсений не видит улыбок, не слышит окликов своего имени. Ускоряет шаг, чтобы его хмуро сведённые брови и поджатые губы никто не заметил. На втором уровне, вопреки земным законам физики, ещё холоднее, под ногами клубится поземок. Арсений сверлит взглядом дверь, откуда тот выходит неустанно. Распахивает без стука, на голой кровожадной злости влетает внутрь, и каждый шаг в глубину скрипит свежими сугробами. Антон сидит за столом, уткнувшись в окно, и не двигает ни одним мускулом, когда Арсений встаёт напротив и выдыхает, как дракон, клубы пара: — Что ты здесь устроил?! — орёт, указывая планшетом за дверь, но уместнее было бы просто обвести всю обстановку кабинета Мороза. — Антон, я тебя спра… Ветер стихает, а слова встают поперёк горла. Антон вздрагивает и медленно оборачивается. Вытянутый из пучины размышлений, он моргает. — Что? — хрипит от долгого молчания, Арсений прикрывает глаза. — Ты издеваешься? — взмахивает руками, но снег вокруг себя Антон видит словно в первый раз. И так же озадаченно сводит брови. — В центре снегопад, проверки встали. Надо спускаться сейчас же и наводить порядок, готовиться к отправлению на землю! У нас времени на твои снебучие шуточки нет! — Я скоро выйду, — бесцветно кивает и опускает глаза в стол. Арсений сжимает кулаки и в конце концов бросает заветный планшет ему прямо под нос. — Мороз, скажи мне, ты тупой или недалёким только прикидываешься? — складывает руки на груди, полностью готовый к этому разговору. — Арс, давай мы потом… — Нет, давай прямо сейчас! До полуночи пять часов, а в Великом Устюге на посту неопытный мальчишка, — тычет пальцем прямо в лицо, нависая над столом, — которому совершенно невдомёк, каково нести ответственность за Новый год. Ты, — Арсений подчёркивает, не отрываясь от измученного выражения, от мерцающих в темноте зелёных глаз, — катастрофа, худшее, что принесло Волшебство за всю историю! И никакого праздника не наступит, если прямо сейчас ты не засунешь свою ебанутость поглубже в задницу и не выйдешь к дарителям. Тирада заканчивается горящими щеками и сбитым дыханием, что всё ещё конденсируется льдинками на холоде. Антон не реагирует совсем. Поднимается только с места, одаривая каким-то слишком серьёзным взглядом сверху вниз, и отступает на пару шагов к камину. Обычно Антон не дышит, но в моменте вздёргивает плечами, будто фильтрует прокуренными лёгкими вьюгу. Арсений великодушно затыкается, но продолжает раздражённо следить за каждым движением. — Арсений, Дед Мороз эту ночь не переживёт, — мрачно говорит, глядя в огонь. Комната по ощущениям трогается и начинает крутиться, меняя пол с потолком. Камин не греет, холод продолжает кусать кожу. А страх залезает дальше: под рукава, в штанины, щекочет ледяным прикосновением изнутри. — Не… может быть, — онемевшими губами лепечет Арсений и крутит головой, чтобы отделаться от странных иллюзий: там Антон вытирает слезу с щеки и тяжело сглатывает. — Мне жаль, но другого конфидента не будет. Ты застрял здесь со мной, и нам нужно попытаться как-то справиться, — Антон складывает руки за спиной и приподнимает подбородок. В этот момент Арсений хочет исчезнуть насовсем, даже уродливый свитер не может затмить рвущееся из Антона тихое величие. — Справиться? Что вообще это значит? — больше не ядовито, скорее в жутком непринятии реальности. Оглядывается по сторонам, осознавая себя посреди снежных заносов в самом уютном месте всего Великого Устюга. И слишком запоздало осознаёт. — Ты скорбишь по Морозу? — тихо спрашивает под треск дров, из-за двери всё ещё слышен шум празднования, но они вдвоём под прозрачным колпаком, игрушечным стеклянным шаром отставлены в далёкий угол полки. Антон слабо улыбается, мол, «Догадался, какой молодец». Засовывает руки в карманы и покачивается на пятках. — Антон, Морозы не умирают. Их забирает дух Нового года. Тот же, что привёл тебя сюда, — тараторит, чтобы скрыть замешательство и непонимание всей накатившей вдруг тоски. — Он тебе даже не отец! От звонкого восклицания Антон морщится, но кивает пару раз, а потом прикладывает руку к груди, в пальцах сжимает свитер. Сложно ли ему слышать что-то о родителях, которых никогда у него не было? Вряд ли Арс об этом узнает, а главное, — поймёт терзания. — Я чувствую их всех, — нехотя сообщает Арсению и кривит губы, как от боли. У эльфа отнимается язык, чтобы сказать ещё что-то. Странно на его должности не верить в такие вещи, ещё страннее удивление, парализующее рассудок. Антон ответа и не ждёт, измеряет шагами кабинет мимо камина и обратно, и всё это в тёмной задумчивости, печатью отражённой на лице. — Волшебство, я чувствую, как оно наполняет меня, течёт по венам. Каждая крупица времени — тысячелетия, — запинается, чтобы измотанно вздохнуть ещё раз. — Этого так много, я не контролирую поток, не знаю, куда себя деть, где можно спрятаться. Волшебство в моей коже, в клетках, в крови. Незаметно подходит ближе и складывает брови домиком от досады, ведь Арсений так и молчит, душа в себе безоружные всхлипы. Берёт за руку и прикладывает ладонь туда, где мгновения назад нещадно скрёб ногтями, — к центру груди. — Мне кажется, оно пульсирует. Ты чувствуешь? — едва слышно шепчет, путаясь в буквах, а его голубые глаза опускаются на собственную руку, зажатую холодными пальцами в плен. Чувствует. Энергия, обжигающая, бурлит в нём, полыхает буквально, мягко толкает ладонь. Это похоже на сердцебиение… — Антон, — голос слабеет на гласных, эльф вообще не уверен, что имеет какие-либо силы иметь дело с таким сокровенным событием для него. Пресвятые духи, что же они творят? — Мне страшно, Арс, — смотрит, держит, продолжает делить испытание на двоих. — Всё будет хорошо, — зачем-то мелет бездарную чушь, лишь бы не бездействовать от собственного ужаса. А Мороз фыркает и беззвучно вымученно смеётся, кивает снова. — Снегопад не моих рук творение, — доверительно признаётся, надеясь на искупление, наверное, и Арс ему верит, конечно. Отворачивается, чтобы разорвать трепетный контакт и передохнуть несколько секунд. Видит медленно исчезающий снег вокруг, а на столе — груду криво заполненных табелей. Вытянутая в струну спина сама собой расслабляется, и свободной рукой Арсений тянется к затылку и укладывает Антона себе на плечо в давно забытом жесте. Ладонь скользит по свитеру, где по-прежнему тепло и мерно постукивает пульс, обвивает широкие плечи. Мороз поддаётся беспрекословно. Наклоняется пониже, обнимает крепко талию и лбом утыкается в косточки ключиц. Вместе они справятся, обязательно. — И я замёрз, — Арсений расплывается в ещё одной ласковой улыбке, позволяя дорожкам слёз сбежать по щекам. Русые кудри с редким серебристым переливом щекочут кончик носа. Лёд не умеет мёрзнуть. Ты таешь, Антон.