час после двенадцати

жгучий холод до дрожи сковывает покрасневшие пальцы кисы, когда он держит сигарету в руках и нервно выдыхает. дым смешивается с паром изо рта от морозной температуры и леденит нос. он привычно шмыгает носом, хотя прошедшие сутки ничего не принимал. маму огорчать своим видом не очень-то и хотелось, хотя разницы особо нет — либо под кайфом, подозрительно веселый и энергичный, либо нервный, вспыльчивый и раздражительный. выбрал второй вариант, так легче сохранять хоть какую-то трезвость ума. праздники киса с самого детства не любил, особенно новый год — несколько часов находится наедине с матерью и наблюдать ее жалкие попытки придать дню ничтожную праздничность и атмосферу, сдерживая себя, чтобы не сорваться и не уйти из дому на всю ночь. так, пожалуй, и произошло. удалось просидеть за одним столом всего минут пятнадцать после наступления первого января, как он сбежал и оставил маму в разочаровании и одиночестве смотреть новогодние фильмы. стыдно, неприятно по отношению к самому себе, но что поделать. больше всего в жизни ване не нравились иллюзии. где-то недалеко слышится звук салютов и пьяные завывания старых песен, и он закатывает глаза в раздражении. не помешало бы сейчас занюхнуть чуть-чуть, но он сдерживается. старается хоть раз в жизни сдержать обещание. хотя бы на одну ночь — дальше уже не важно. такие как он неисправимы, и киса часто об этом уверенно думает, глядя в зеркало в ванной ночью. шаркая ногами по асфальту, ваня в момент решается пойти в одном, хорошо известном ему направлении. трезвость ума у него вроде присутствует, а вроде ее и нет. только подходя к подъезду, он впервые спрашивает себя: “а что я скажу?”, зачем это все и не пойти бы ему заночевать где нибудь в другом месте. у хенкиных праздник, у них семья, накрытый стол и прочая дребедень. папа открывает шампанское и проливает его на себя, мама смеется и заправляет салаты, а он с сестрой смотрит те самые глупые фильмы по телевизору. идиллия. и появляется он — никчемный торчок, который не в ладах ни с матерью, ни со всем гребаным миром, пришел погреться и нарушить семейные традиции и закономерности. но увы, он ведь был их лишен. если, правда, не считать неловкие пятнадцать минут молчаливого поедания еды после боя курантов. разум разрывается между двумя исходами — уйти или зайти. решает подняться на нужный этаж и просто постоять около двери, прислушаться к радостным голосам. каково его удивление, когда ваня находит сидящего борю на ступенях около своей квартиры, тупящего в одну точку. тот поднимает взгляд и тоже не может понять, что киса тут забыл. сердце свое я у тебя забыл. — почему у тебя куртка расстегнута? — первое, что вылетает изо рта у хэнка. не “почему ты тут?”, “зачем сюда пришел?”, а глупое, в меру неловкое и неожиданное “почему у тебя куртка расстегнута?”. киса молча садится с ним рядом, не говоря ни слова. но внутри все шевелится от бездумной заботы. — я мимо проходил, думал, дай зайду, — хрипло оправдывается он, хотя знает, что боря ему нисколько не верит. — а я как чувствовал, что придешь, думаю, спущусь, не сидеть же тебе одному под дверью, — улыбается насмешливо хэнк. они, вообще-то, формально в состоянии ссоры находятся. боре не нравится то, что киса употребляет слишком много, а кисе не нравится то, что боря об этом часто донимает. сцепились как кошки злые, гена разнимал. это, вообще-то, не слишком важно. извинения бесполезны, молчание еще хуже. они сейчас больше братья по несчастью. киса сгорает от одиночества, хэнк от того, что его не могут оставить в покое. ситуации разные, но глубинно очень даже похожи. — вставай, поднимемся на этаж, — вздыхает боря и бежит наверх. там никто не живет, только подъем на крышу. киса безоговорочно следует за ним. не существует ситуации, в которой он бы за ним не пошел. это так, к слову. — почему ты маму оставил? — первое, что говорит боря, когда устраивается на холодном полу самого высокого этажа в доме. ваня мнется, не любит говорить о том, что у него на душе. — не могу в глаза ей смотреть, — неопределенно отвечает он и пальцами увлеченно ковыряет ранку на руке. — а мне можешь? — провоцирует на новую размолвку боря. — говорю же, мимо проходил, случайно совершенно, — хмурится киса и копошится в кармане, ищет очередную сигарету. он начинает вдвое больше курить обычные сигареты, когда сдерживается и не сидит на траве. боря выхватывает у него прямо с губ сигарету и сам затягивается. киса готов ему по рукам надавать. мгновенно поворачивается и гневно смотрит на тлеющую сигарету, зажатую в зубах напротив. дым летит ему прямо в лицо, но ваня на это мало внимания обращает. — прекращай, — многозначительно и настойчиво говорит боря и киса закатывает глаза, отворачиваясь. — тебя ебать не должно, что я там употребляю и в каких количествах, — вновь принимаясь за раздирание ранки, говорит киса. — меня ебет. — отлично. твои переживания меня не касаются. — касаются. ваня капитуляционно замолкает. — ладно. что ты хочешь от меня услышать? — вновь устанавливая зрительный контакт, сдается киса. — обещание. — я их не сдерживаю, ты же знаешь. — тогда хотя бы поиграю на твоей совести. — ее у меня тоже нет, — усмехается. — знаю. воцаряется молчание и ваня, расслабленный мирным нахождением рядом с борей и ночью, где никому до них нет дела, вдруг начинает тихо: — иногда я думаю... нет, уверен, что никому я и не нужен такой — настоящий. в смысле без ебанутого настроения и рвения к всякому движу. я, наверное, и не знаю настоящего себя. потерял в дозах. в подъезде становится так тихо, что ване становится как-то напряжно. — я вижу. тебя настоящего. нежная душа ты, вань, — улыбается хэнк. — отъебись, — насупливается киса и боря укладывает ему руку на шею, притягивая ближе. — ну-ну, не ворчи, — шире лыбится он и выдыхает ване куда-то в затылок. тот непроизвольно чувствует мурашки на теле. обстановка ощущается как-то очень уединенно, слишком лично и тесно. — ты мне нужен. такой тихий и спокойный. громкий и резвый ты мне, конечно, тоже нравишься, но не под наркотой. а настоящий. кису передергивает от таких нужных, шепотом сказанных на ухо слов, и он аккуратно поворачивает голову, чуть ли не вплотную встречаясь лицом к лицу бори. вдалеке вновь слышатся салюты, но оба их не очень-то и замечают. киса для себя уже давно все решил — все нахуй пойдут, но не боря. он и бросить постарается, если только боря попросит. руки и разум ему больше не принадлежат с определенного момента, так ваня условился у себя в голове. потому и резко вцепляется пальцами в чужую шею и к себе притягивает, впиваясь в губы, не давая шанса на отступление. боря даже не собирается сопротивляться, он, напротив, нежно запускает руки в кудрявые беспорядочные волосы и осторожно их оттягивает. киса неаккуратный, больно кусается и до крови царапается, но он все равно нужен. очень сильно боре он нужен, какой бы ни был. грубый, вспыльчивый и обидчивый, однако под маской чувствительный и ранимый. язык вани неудержно хозяйничает во рту бори, пальцы цепляются за руки на своей шее и лезут под чужую толстовку, обжигая своим холодом напряженный живот. хэнк его от себя отстраняет, удерживая чужой напор и крепко обнимает, утыкаясь в шею. — ты совершенный. такой идеальный, что я всегда поражаюсь. ваня протестующе мычит, но в наслаждении прикрывает глаза и тоже скрепляет руки за чужой спиной. — клянусь, я готов молиться у твоих ног каждый день. — отъебись, — стараясь прозвучать намного грубее, отвечает киса, но боря все равно слышит в его голосе легкую улыбку. — хочешь, пойдем ко мне в комнату и выпьем остатки шампанского? отец не узнает. а еще, я приготовил тебе подарок, — спокойно шепчет хэнк, укачивая ваню из стороны в сторону. киса сильнее зарывается в чужое плечо. — я тебя... это, ну... люблю короче. ну, эти слова такие сопливые, но ты понял и все такое и я... — я тоже люблю. всего тебя люблю. в любом виде и состоянии, понял? киса улыбается как дурак и осознает — никакая наркота ему не нужна, пока он рядом.