Unhealthy fixation

Вечерняя тишина прерывается звуком нажимаемых клавиш и тачпада. Молодой парень, чье лицо с закушенной нижней губой освещает тусклый свет от ноутбука, сидит в полной темноте, с ногами забравшись в кресло. Спина, конечно, позднее передаст ему огненные благодарности за позу креветки на протяжении долгого времени, но это будут проблемы завтрашнего Ли Минхо, а ему сегодняшнему надо закончить правки. Потому что заказчик — гандон и потому что нужно сегодня и никого не ебет, что у тебя день, вообще-то, рабочий закончен и единственное, что ты хочешь, это налить себе бокал вина и утопиться в ванной. Ну или не совсем утопиться, а просто занырнуть с головой. И залипнуть на вечность в ту папку, что скинул Хенджин двумя часами ранее с припиской: «Наслаждайся своей нездоровой обсессией, надеюсь, это скрасит твой вечер. Только умоляю, никому и никогда». Минхо знает, что там, он эти фотки с недавней фотосессии выпрашивал, вымаливал у лучшего друга. Внутри папки — сокровище, которое можно оценить только в стонах и возбуждении, туманящим мозг. Внутри папки — фотографии Хан Джисона, его одержимости, его божества, которому все молитвы «я его трахну» и «я выебу себя его членом». И это, по-хорошему, тянет на клинику, но Минхо все устраивает. У него просто любовь такая, странная, припизднутая слегка, но зато от всего сердца. Он заканчивает работу с победным кличем, который сменяется стоном боли, стоит ему спустить ноги на пол и выпрямить спину. И почему в детстве никто не предупреждает, что взрослая жизнь будет так ебать? Развить мысль и упасть с головой в вечное жить сложно и невозможно мешает мелодия звонка. Она и так громкая, а после тишины кажется и вовсе долбящей по ушам — парень пугается. — Ты там умер? — флегматично интересуется собеседник, параллельно шурша чем-то прямо в трубку. — Ну, раз ответил тебе, значит, не умер. А очень хотелось бы после такого-то дня, — Минхо зевает, потягиваясь. Шейные позвонки противно хрустят, стоит ему немного повернуть голову. — Чем ты, блять, там шуршишь, Хенджин? — Доставкой, я не ел весь день. Ты сам-то ел? — Да, — в трубке повисает тишина, а Минхо пытается вспомнить, а ел ли он вообще. Но голода не чувствует, только легкую тошноту и бесконечную усталость. — Утром точно что-то ел. — Ну потрясающе. Только хочу напомнить, друг мой, что люди питаются несколько раз, несколько, а не один. У меня тут суши, может, приедешь? — Нет, мне слишком лениво, да и ты уже скинул мне ужин. Содержимое папки, думаю, утолит мой голод. А ты точно не захочешь быть рядом, пока я буду облизывать его фотографии взглядом. Или не только взглядом. В трубке слышится псих ненормальный, и Минхо устало смеется, одновременно открывая вложение. — Выебу, — первое, что слышит Хенджин и, судя по звукам, давится своим обедом-ужином. Его друг, хотя Хван не уверен, хочет ли он вообще иметь такого конченного друга в дальнейшем, стонет ему в трубку задушено и повторяет, как заведенный: Господи, я так хочу его выебать. — Чел, я правда не хочу становиться свидетелем, как ты дрочишь на этого рэпера. — Я так больше не могу, — Минхо возмущений Хенджина словно не слышит и натурально хнычет в трубку. — Ты видел его? Он такой… Нереальный? Трахательный? Хочу его облизать всего или, может, ему нравятся укусы, это я тоже с удовольствием. Всего вылижу и на шее живого места не оставлю. На другом конце провода слышится что-то похожее на рвотные позывы — типичная реакция Хенджина на восторги Минхо. — Да, видел, потому что я, блять, его снимал. Мне твой Хан Джисон в глазах дыру протер, пока я эти фотки обрабатывал. И как тебе только не надоедает? Сколько уже у тебя эта нездоровая фиксация, Минхо, полгода, год? — Это не фиксация, это желание трахнуть, а это уже другое и вполне оно себе здоровое. — У них этот разговор не первый и явно не последний, стараниями Хенджина. О том, что к Джисону что-то более весомое, чем простое желание трахнуть, лучшему другу знать не стоит. Минхо вообще не понимает, что плохого в том, что у него стоит на медийную личность, на определенную медийную личность, на рэпера J.One, на Хана ходячий секс во плоти Джисона. Железно так стоит, всегда. Будто с Джисоном таблетки виагры идут в наборе, подарком. — Ну так трахни и успокойся уже! — после гневной тирады в трубке слышатся частые гудки. Минхо удивленно смотрит на телефон в руке: друг и правда сбросил звонок. Парень пожимает плечами и прикипает обратно взглядом к экрану ноутбука. Будто одного его желания трахнуть достаточно, чтобы хотя бы для начала познакомиться с недосягаемой звездой по имени Хан Джисон. А Хенджин в это время пишет сообщение своему новому знакомому: «Из-за тебя я скоро потеряю друга. Достало слушать, как он хочет тебя трахнуть». В ответ приходит три удивленных эмодзи, следом: «Это тот милый парень, с которым у тебя полароид в чехле?», и через пару минут: «Запиши мне аудио в следующий раз, я тоже с удовольствием послушаю». Следующего раза не то чтобы приходится долго ждать. У Минхо билет на концерт своего помешательства, и он в ультимативной форме заявляет своему другу, что после концерта они идут в бар: у Хенджина даже никто не спрашивал, хочет ли он в очередной раз становиться свободными ушами для любовно-сексуальных излияний. Возбужденный Ли Минхо на адреналине — то еще зрелище. Он пробует свой химозный голубой коктейль, потом через трубочку тянет джин тоник, заказанный Хваном, морщится скорее по привычке, но вкуса, кажется, не чувствует — ему сейчас не до вкусов в общем-то. У него перед глазами блядская улыбка и влажное от пота лицо Хан Джисона. Минхо натурально мажет эмоциями и от них же трясет, коленки под столом неконтролируемо ходуном в каком-то своем ритме, совершенно не совпадающем с ритмом музыки в баре. — Я сейчас кончусь от эмоций, — в голосе хнычущие нотки, а передние зубы терзают многострадальную нижнюю губу — та уже вся в ранках. Хенджин смотрит на него скучающе и тянет свой горький джин тоник: — Я думал, что ты уже обкончался на всю жизнь вперед на концерте. Вообще-то парень недалеко ушел в своих предположениях, как только Джисон покидает сцену и гаснет последний осветительный элемент, Минхо несется в сторону уборных. Член давит на ширинку джинс, а возбуждение давит на мозги, вытесняя крупицы осмысленности. Ему много не надо, пара движений рукой да по головке ощутимо большим пальцем пройтись. Под закрытыми веками образ сексуального парня, который после исполнения очередного трека дышит тяжело в микрофон и по губам совершенно по-блядски проходится влажным языком — лучшее, что Минхо видел за всю свою недолгую жизнь, после такого в принципе и умирать не жалко. Кончить тоже не жалко. Закончиться как личность уже поздно, Минхо это давно совершил, как только узнал про существование Джисона. Жаль только, что в туалетной кабинке он один справляется со своим безумием, а не в компании обаятельного молодого парня, который захватил его мысли. — Он исполнял I got it, понимаешь, еще и в рок обработке, я где-то примерно там и потек. У него такой прекрасный блядский рот, как же я хочу его поцеловать, не мило так, а прям сожрать, чтобы со слюной, языками и столкновением зубов, — Минхо растекается по столу. В нем уже три коктейля, но легче не становится. Наоборот, отметка безумия стремится к максимальному значению, гляди разобьет все измерительные приборы и рванет в бесконечность. Хенджин с максимально незаинтересованным видом тапает по экрану смартфона и, о чудо, откладывает его. Голову к плечу склоняет, смотрит на друга, как на диковинную игрушку. Минхо под этим взглядом неуютно, по плечам судорога. — Что? — Ничего, продолжай, я слушаю. — С каких пор ты слушаешь мой бред? — Хенджин тяжело вздыхает: его друг, когда напьется, становится подозрительным до пизды. В ответ поднимает напиток и бренчит подтаявшим льдом о стенки стакана, мол, под бухло я еще могу это терпеть, Минхо успокаивается. — Знаешь, о чем я думал весь концерт? О том, что бы я сделал, не будь там всех этих людей. Я залез бы на сцену, расстегнул ширинку его брюк и взял в рот так глубоко, как только смогу! Я не знаю, кто его одевает на выступления, но, сука, эти штаны, которые ничего не скрывали. Или у него просто на собственную охуенность перманентно стоит. Господи, почему он такая блядская проститутка, — Хенджин порывается сказать, что перманентно стоит тут только у Минхо, но замолкает. Его друг ощутимо прикладывается лбом о деревянную столешницу. Тихий стон боли будто отрезвляет. По крайней мере у Минхо взгляд становится осознанным, ну, так кажется, пока он не открывает рот. — Хенджин, скажи, лучше будет, если его трахну я или, наоборот, уложу его на кровать и буду прыгать на его члене, пока силы не закончатся? Хотя отсосать ему тоже хочется… О, нет, — парень чуть ли не прыгает от перевозбуждения, — я хочу погладить его щеку, когда мой член будет в нее упираться. Кажется, что пациент безнадежен, мечтательное выражение лица делает из Минхо просто форменного дурачка. А у Хвана терпение, конечно, есть, но, сука, не размером с Тихий океан. Он почти рычит: да в пизду, хватает телефон со стола и уходит, оставляя Минхо с вопросом по важности достойного вопроса мироздания. Хенджин, вдыхая вечерний прохладный воздух, быстро остывает, и чего только вспылил? Минхо же просто больше некому рассказать о своей сексуальной фиксации, и его чисто по-человечески становится жалко. В ожидании такси парень отправляет аудиозапись, сопровождая ее сообщением: «Джисон, у моего друга течет кран, крыша помахала ручкой. Сделай что-нибудь, побудь для него сантехником, как в плохих сюжетах порнухи, или целительной медсестрой, иначе я ебнусь. Или у меня больше не будет друга. Потому что слушать как, где и в каких позах он хочет тебя, я уже заебался, слушай теперь ты». Адрес Минхо отправляется следующим сообщением. С чувством выполненного долга Хенджин блокирует телефон и садится в подъехавшее такси. Ответ приходит поздно вечером: «Он милый. И стонет мило. И идеи у него что надо». Хенджин думает, что этим двум идиотам суждено быть вместе, потому что если это не союз, благословленный небесами, тогда что? Следующим днем Минхо мучается от больной головы по двум причинам. Первая — он вчера выпил сверх своего необходимого минимума, вторая — заказчик с самого утра ебет так, что собственная сексуальная жизнь в принципе уже не интересна как явление. Да и зачем, если на работе трахают так качественно и эмоционально затратно. К вечеру он похож на стихийное бедствие: волосы в беспорядке, потому что он каждый раз зарывается в них пальцами, оттягивая за прядки, когда хочется заорать на тупость клиентов, а рядом с ноутбуком на столе ютятся три кружки с остатками кофеина. Наверное, это наиболее вероятная причина его безумного взгляда. Внутренние терзания и ненависть к этому дню в целом прерывает звонок в дверь. Парень снимает наушники, слушает тишину: может, показалось? Но нет, звонок звонит снова, заставляя поморщиться и мысленно перебрать варианты, кто бы это мог быть. Но идей нет, а звонок раздается в третий раз. С трудом соскребая себя с кресла и постанывая от боли в мышцах, Минхо идет открывать дверь. Пытается мимоходом пригладить волосы — безуспешно. Мама учила его сначала спрашивать, кто за дверью, но взрослый Минхо эти уроки позабыл и подзабил, поэтому отрыв дверь, сталкивается нос к носу со своим помешательством. С Ханом, мать его, Джисоном собственной персоной. И все проблемы этого сраного дня уже не такие уж и проблемы, потому что он — самая главная, блять, проблема. Которая, к слову, странно одета: белая, обтягивающая плечи и накаченную грудь майка и синий рабочий комбинезон. В сочетании с пшеничными волосами и соблазнительной улыбкой — смертельное, для сердца Ли, комбо. Мастер-сантехник из влажных мечт молодых домохозяек и самого Минхо. Только он не домохозяйка, а заебавшийся от работы человек. — Мне сообщили, что тут у одного симпатичного парня подтекает кран, — Джисон улыбается так обаятельно, а у Минхо слабое сердце и коленки, потому что, сука, подгибаются, как у девочки-подростка. — Так ты решил, как хочешь? Сам меня трахнуть, — блондин вторгается в личное пространство и, почти дотрагиваясь губами до чувствительного уха Минхо, жарко шепчет: — или, может, уложишь меня и будешь прыгать на моем члене, пока хватит сил? Минхо замирает испуганным зайцем под внимательным взглядом хищника: у Джисона взгляд тяжелый, обнажающий, словно знает все, а самому Минхо хочется верить, что в его глазах нет мольбы и нужды. Желание эту дверь входную закрыть, больше никому не открывать и самому в свет не выходить слишком сильно. Прорасти неизведанным ранее растением в кресло, слиться с ним в единое целое на вечность. А что, идея на миллион, фотосинтезировать можно и через окно, главное — кресло поближе к источнику света передвинуть. — Может, вы дверью ошиблись? — тщетная попытка эту самую дверь закрыть. У Минхо уши пунцового оттенка — он чувствует. Как и чувствует голодный взгляд своей многомесячной обсессии, который по шее и вниз к ключицам. — Правда? — Джисону откровенно смешно. Для наглядности он смотрит на номер квартиры рядом на стене. — Нет, все верно. Так я могу зайти? Вести важные разговоры о протекающей сантехнике все-таки лучше внутри, а не снаружи, не находишь? Минхо не находит. Не находит, что сказать, застывает каменным изваянием, поэтому Джисон дарит ему очередную очаровательную улыбку из своего бесконечного арсенала очаровательных улыбок, целует невесомо в щеку и протискивается в квартиру. Парень лихорадочно думает, что ему нужно срочно найти телефон и спросить у своего лучшего друга, какого хуя здесь происходит. Потому что Джисон совершенно точно повторил то, что Минхо говорил, сидя в баре, и парень готов дать голову на отсечение, что того в тот вечер с ними точно не было. Был только он и Хенджин. Минхо, конечно, был пьян, но не настолько, чтобы не запомнить. Собственно, ему ничего не остается, как закрыть дверь и с обреченным вздохом пройти в гостиную, совмещенную с кухней. Джисон уже довольно удобно устроился на диване и сейчас был занят объятиями с пушистой подушкой, запуская длинные пальцы в розовый мех. Дрочить и мечтать трахнуть Хан Джисона — это одно. Совершенно другое — видеть его в своей квартире, такого комфортного и идеально подходящего месту, даже в этом странном прикиде сантехника. Минхо держится от него на безопасном расстоянии, опираясь бедром о стол, и тоскливо смотрит на телефон, который остался забытым в кресле — слишком близко к Джисону. Также тоскливо он понимает, что возбуждение, которое появилось, как только он увидел блондина в дверях своей квартиры, никуда не пропадает, напротив, становится только сильнее. А потом решает — будь что будет. Опускает себя и ситуацию в целом. Таким шансом грешно не воспользоваться, особенно когда горячий парень, являющийся главным действующим лицом в твоих влажных фантазиях, сам не против эти фантазии, видимо, в реальность воплотить. Даже если акция одноразовая и без продолжения в виде долго и счастливо. Минхо как-нибудь справится, он взрослый мальчик. А еще у Джисона слишком обаятельная улыбка и потрясающие на вид губы — так и манят попробовать на мягкость. У них, видимо, один мозг на двоих или просто желания совпали, по-другому, почему они оба одновременно делают движение навстречу друг другу, объяснить сложно. Но вот Джисон почему-то запутывается в своих худых ногах, и весь образ крутого парня рушится, как карточный домик, когда его подхватывает Минхо. Похоже на сценку из ситкома, и где-то сейчас должны были прозвучать закадровые аплодисменты, но вместо них смущенная улыбка Джисона и смех куда-то в район шеи. И вот теперь Минхо, кажется, точно все. Потому что смех у того — не перезвон колокольчиков, как в книгах про любовь пишут, а громкий, привлекающий внимание, влюбляющий в себя. Смех — само олицетворение Хан Джисона. Потому что теперь чувства обращены не на красивую картинку на экране ноутбука или сценический образ, а на реального человека. Который стоит в дурацком прикиде сантехника и что-то бормочет про протекающие трубы, с трудом сдерживая новый приступ смеха. И без долго и счастливо уже как-то не хочется. Можется, конечно, но сердце глупое радостно и истерично колотится о грудную клетку, и теперь непонятно, за что стыднее — за его стук, который Джисон точно чувствует своей грудной клеткой, или за свой стояк, который упирается тому в бедро. — Ты прямо-таки олицетворение фразы: «Грация кошки, ловкость картошки», — Минхо фыркает, стараясь скрыть свое смущение. Но рук не отнимает, напротив, бережно прижимает к себе тело парня в этом странном синем комбинезоне. — А мне твой член в бедро упирается, давай не будем произносить вслух столь очевидные вещи, — парирует Джисон. Минхо бы, по-хорошему, сделать пару шагов назад, избежать близкого контакта, но он не может себя заставить сделать это. Они практически одинакового роста, Джисон, может, на пару сантиметров ниже. Лицо не идеальное по корейским стандартам, но Минхо в принципе было всегда плевать на стандарты. Черные ресницы обрамляют глаза, темная радужка глаз со светлыми вкраплениями похожа на его любимый шоколад — темный с кусочками соленой карамели, мягкая кожа пухлых щек, по которой хочется провести пальцем и вниз к приоткрытым розовым губам. Слегка влажным, потому что привычка облизывать. Минхо к этим губам взглядом прикипает, оторваться от такого зрелища — без шансов. — Может, уже поцелуешь? — губы напротив приоткрываются, что-то говорят, но смысл этих слов словно через вату. Минхо требуется пара секунд, которые он тратит на медленное моргание и осознание происходящего. Его помешательство, нездоровая обсессия, объект вожделения просит поцеловать. И он целует, осторожно касается губами на пробу. Целует невесомо верхнюю, а затем и нижнюю губы. При всех его «выебу, трахну, хочу его сожрать» сейчас желание не спешить, продлить удовольствие, сильнее. Но у Джисона свои планы: ладонь настойчиво ложится на затылок парня, пальцы зарываются в густые темные волосы Минхо, и от этих ощущений хочется замурчать, посылая вибрацию в чужой приоткрытый рот. Младший языком влажно мажет по нижней губе, будто спрашивая, а можно? И Минхо, на самом деле, ему уже все давно разрешил, когда позволил проникнуть в квартиру. Языки сталкиваются, нос старшего задевает мягкость щеки Джисона, потому что в этот влажный рот хочется погрузиться еще глубже. Вкусовые рецепторы попали в нирвану. Потому что Джисон на вкус как клубничная конфета с легким оттенком кислинки. Сладко, но не приторно. Потому что поцелуи с ним — новый вид зависимости у Минхо, в которой сознаться не стыдно. — Знаешь, когда ехал сюда, представлял, что ты меня трахнешь, и мы разойдемся, — Джисон дышит тяжело и голос хриплый. Слова оседают на губах жарким шепотом и Минхо слизывает их, нервно ожидая продолжения. Рука Джисона проскальзывает под его майку с котами, нежно поглаживая кожу. — А теперь хочу ощутить твои фантастические бедра на себе, услышать стоны и иметь возможность их сцеловать. Но самое важное — я хочу остаться до утра, приготовить кофе и завтрак. Даже если и не знаю тебя как человека, но ты же дашь мне шанс узнать? Хотя готовлю я просто отвратительно, так что завтрак, скорее всего, на тебе. Ты же умеешь готовить? — Ты правда сейчас хочешь поговорить о моем умении в готовке? — Минхо ведет носом по линии челюсти младшего и дышит часто, рвано. Внутри он дрожит от того, что Джисону интересно узнать его лучше, что вряд ли нормально, если связь задумывалась одноразовой акцией. Возбуждение уже не просто давит, оно под собой хоронит все стороннее, словно неудачливых туристов под снежным завалом без шанса выбраться живыми. — Ты прав, обсудим это утром, а сейчас… Окончание тонет в поцелуе, жадном, сладком. Та порция воздуха, которую они стараются урвать между поцелуями и поделить между собой, обжигает легкие огнем. Джисон шумно выдыхает и откидывает голову назад, когда Минхо разрывает поцелуй, чтобы в следующую секунду прижаться влажным открытым ртом к напряженной шее. Он осторожничает, видит Господь, это стоит ему всей выдержки — шея Джисона греховна, так и манит украсить ее укусами-засосами. Парень толкает младшего в сторону дивана, и когда сидушка утыкается тому в подколенную ямку, Джисону ничего не остается, как упасть на ранее покинутый диван, смотря на парня снизу вверх. Очень по-блядски. От такого вида тяжелеет в паху, хотя куда уж больше. — Мне нужно в душ, — и, хватая телефон из кресла, Минхо быстро пересекает комнату, скрываясь за дверью ванной. Остается надеяться, что Джисон поймет, зачем ему понадобилось в душ сейчас и не свалит в закат, сверкая пятками — Минхо все равно не увидит. На самом деле причины для временного отступления целых три. Первая — ему надо написать Хенджину о том, как замечательно, что тот раздает его адрес всяким рэперам. Ладно, не всяким, а тем, от которых голова кругом и губы яркие, зацелованные. В принципе сообщение — просто сплошной гневный поток, но в конце Минхо пишет «спасибо», потому что и правда благодарен. Ему просто надо выплеснуть эмоции, а кандидатура Хенджина подходит идеально для этих целей. Вторая — он почти кончил от поцелуев, на нижнем белье отчетливо ощущалось мокрое пятно от предэякулянта, и ему просто необходимо понизить градус возбуждения прохладным душем. Ну и третья причина — Джисон сказал, что хочет его, он фактически попросил его оседлать. И сейчас Минхо благодарен за трудный, заебышный день, когда у него даже не было времени что-то перекусить, а детокс тремя чашками кофе оказался как нельзя кстати. Прохладные струи воды стекают по разгоряченному телу, а мятный гель для душа приятно холодит кожу. Чувство возбуждения слегка притупляется и позволяет мыслить, хотя все, чего хочет Минхо, это отдаться эмоциям, а с последствиями он разберется позднее. Вариантов, в чем выходить из ванной, немного — он забыл взять белье, точнее, у него не было времени даже подумать об этом; надевать вещи, в которых он ходил по дому, на чистое тело тоже не особо хочется, поэтому он повязывает на бедра влажное полотенце и возвращается в комнату, шлепая по ламинату босыми ногами. Только вот Джисона в комнате не обнаруживается, зато он обнаруживается в спальне, почти голый, лежащий на кровати, ждущий. Медовая кожа в свете ночника, который Хан включил, завораживающе бликует золотом — замысловатая игра света, не более, но как же красиво. Нижняя половина тела целомудренно прикрыта простыней, хотя целомудренно — слишком сильное слово — слишком уж явные были очертания члена, проступающие под белой тонкой тканью. У Минхо от такого зрелища пальцы на ногах поджимаются рефлекторно, а во рту скапливается слюна. На языке иллюзорно тяжелеет от ощущения чужого члена во рту. Джисон смотрит на него из-под ресниц и молча тянет руки навстречу, потому что слова тут откровенно лишние. Потому что все, что нужно, было сказано до этого момента. Минхо подходит ближе, коленом опирается возле бедра Джисона, продавливая мягкость кровати. Как-то само собой выходит, что полотенце остается лежать на полу, а простынь забывается где-то в районе их ступней. Бутылек смазки появляется в руках Джисона, когда от поцелуев начинает жечь губы, а воздуха все меньше попадать в легкие. И Джисон заботится о нем, растягивая бережно, долго и, даже если в этом есть оттенок боли, то на смену ему приходит с головой топящее наслаждение. Минхо им захлебывается, как захлебывается собственным стоном, когда подушечки пальцев нависающего над ним парня проходятся по чувствительному комку нервов в очередной раз. — Пожалуйста… И стон этот звучит настолько нуждающимся, что предохранители срывает. Все и разом. Пары секунд хватает, чтобы разорвать шелестящую упаковку и раскатать презерватив по члену. Руки Джисона удерживают Минхо за бедра, чтобы войти одним плавным толчком и замереть. Оба с приоткрытыми ртами, дышат рвано, громко. Джисона кроет от переполняющих чувств, от того как хорошо и узко это ощущалось. Контроль теряется где-то между толчками и шипением Минхо, который отклоняется назад, опираясь отведенными руками о бедра Джисона и сжимая эти самые бедра пальцами до боли, до белых пятен и розоватых полосок от ногтей. Тормозит, заземляет собой, изломом бровей и закушенной губой просит привыкнуть, а Джисон виновато тянется к нему, целует кожу бледную, почти белую по сравнению с его, везде, где может дотянуться. В поцелуях можно прочитать слова извинения и просьбу дать ему еще шанс. И Минхо дает, отдает всего себя без остатка, а Хан отдает ему контроль, откидывается обратно на подушки, наслаждаясь видом на движущегося на нем парня — поистине завораживающее зрелище. Ноги Минхо с каждым разом, с каждой фрикцией, с каждым движением загорелой чужой руки по его члену разъезжаются все шире, вынуждая насаживаться на Джисона сильнее. Стоны, что зарождались тихими вздохами, сейчас больше похожи на животный рык, особенно когда Минхо замирает в самой нижней точке и ведет бедрами по кругу. Хана тоже ведет от осознания, что накроет скоро и неотвратимо. По затуманенному взгляду напротив можно понять, что он в этом не одинок. Минхо трахается также, как и целуется — дразняще, медленно, чувственно. Джисону нравится, но также нравится быстро, задушено, на грани. Поэтому, когда тот в очередной раз сжимается так сильно, что давление стенок становится почти болезненно-одурманивающим, а он сам опирается ладонями о влажную грудь Джисона, срываются все стоп-краны. Хан стонет как-то обреченно, тянет Минхо на себя за предплечья, заставляя фактически лечь себе на грудь. Кладет горячую ладонь на поясницу, практически вплавляя парня в себя. Упирается пятками в кровать и, почти покинув приятное тепло, возвращается обратно размашистым слитным толчком. Они вдвоем замирают в таком положении и дышат тяжело в унисон — Джисон с широко раскрытыми глазами в потолок, а Минхо — ему в шею, бессознательно скользя губами по влажной коже. Другая рука ложится на спину Минхо, придавливая, фиксируя, крепко прижимая тело к телу. Джисон мажет по скуле губами и начинает двигать тазом, подкидывая бедра вверх, задавая совершенно бешеный темп. Член Минхо, зажатый между телами, пульсирует, головка влажно проезжается по коже живота, заставляя Джисона непроизвольно напрячь мышцы пресса. Минхо кусает его в плечо, пытаясь выплеснуть часть эмоций, потому что много, запредельно. Теплая влажность разливается между телами, по коже — медовой и светлой. Минхо сам вжимается в Джисона сильнее, не позволяя выйти, тем самым разрешая трахать себя сквозь оргазм, сжимаясь от сверхчувствительности при каждом движении. Джисона при таком раскладе надолго не хватает, он хрипло стонет прямо в ухо Минхо — лучший трек, который никогда не будет выпущен на саундклауд и спотифай. Когда удерживающие его объятия ослабляются, Минхо распрямляется. Довольно потягивается телом, как сытый кот, разве что губы не облизывает, но глаза щурит, сохраняя под веками картину с расслабленно лежащим под ним Джисоном. Никто из них двоих не спешит менять позы, нестись в ванну и стирать с себя следы того, что между ними было. Сперма слегка неприятно стягивает кожу, но это можно терпеть, особенно, когда чувствуешь все еще твердый член внутри. Минхо слегка потряхивает, когда он на пробу ведет бедрами вперед. Джисон от такого охает и пальцами впивается в мягкие бедра — чувствительный до невозможности. Мягкий свет ночника запутывается в его светлых волосах, делая Джисона по-домашнему уютным и милым, и Минхо не может, не хочет сдержать себя, чтобы не наклониться и не поцеловать того в нос, в правый угол рта, а потом и в левый. Джисон от такой нежности смеется и пытается поцеловать в ответ. И Минхо думает, что у них все будет. И кофе утром, и приготовленный на двоих завтрак. И, если ему повезет, у них будет много совместных завтраков и поздних ужинов. Потому что его любовь такая, припизднутая слегка, но зато от всего сердца. Теперь осталось узнать, какая любовь у самого Джисона.