Подарки и письма

      Антон, если честно, готов поддаться искушению выскочить за такую близкую дверь, когда очередная одноклассница с детским восхищением вытаскивает из пакетика со своим именем огромный набор чая, перевязанный празднично-яркой ленточкой зелёного цвета. Все прямо помешались на нём и всех его оттенках в этот раз. Тяночкина же от навязчивой вездесущей зелени начинает конкретно так подташнивать. А может, это просто нервишки шалят. Почему-то сейчас тело понимать вообще ни в какую не получается.       Идея играть в Тайного Санту изначально показалась дурацкой и провальной, что удивительно, не одному Антону, а доброй половине класса. Только вот ближе к пятнадцатому числу то ли неусидчивые активистки постарались, то ли всех в середине декабря охватил приступ предновогоднего настроения: большая часть недовольного коллектива, как потом плевал Антон в голосовые сообщения Саше, «прогнулась», решив, что вся эта дорогостоящая затея вполне может сплотить разношёрстный класс. И вот, шестнадцатого декабря Алина, никогда не зарекавшаяся об особой любви к играм из разряда «угадай хотелку малознакомого человека», с гордо поднятой головой и широко раскинутыми руками заявила, что надо хоть раз в жизни устроить в классе подобный движ. Будто требований Тамары Витальевны украсить кабинет самодельными игрушками и снежинками не хватало, вот правда.       К середине учебного дня были готовы нарезанные бумажечки с именами-фамилиями. Чайкина, вытряхнув предварительно всю миловидную канцелярию, использовала свой пенал в качестве аналога мешочка, бросила в него ошмётки того, что когда-то представляло собой маленькую проверочную по истории, встряхнула и отдала на растерзание одноклассникам.       Антону, как назло, из друзей и приятелей никто не достался. Попалось имя девчонки с первой парты, болтающей с учителями, как с близкими друзьями, о желаниях которой он даже малейшего представления не имел. В свой виш-лист, который потребовали с каждого участника организованного на коленке мероприятия, она добавила кучу всякой бижутерии, чтобы был выбор, какой-то детектив и несколько видов лаков для ногтей. Не заоблачный запрос, чему оставалось только порадоваться. В своём же списке желаний Антон указал несколько наборов наклеек по разным фандомам, коврик для мыши и небольшую гирлянду жёлтого цвета. Эстетику создавать, как подписал сам под этим пунктом.       Девушка свой пакет с подарком ещё не увидела. А ждёт она с абсолютно нескрываемым нетерпением: интересно, понятное дело, кто и что нашёл для неё. Процесс проходит путём цивилизованной очереди и культурного, насколько возможно, ожидания: кто нашёл пакетик со своим именем, тому и всё внимание изнемогающей от любопытства толпы. Несколько девушек под шумок снимают чужие восторги на камеру, будто чтобы подтверждений приближающемуся Антоновому позору было как можно больше.       От нескончаемых писков и визгов, спёртого воздуха и слишком броских цветов в подарках кружится голова. Причин для плохого самочувствия становится всё больше, но толку от их осознания никакого — легче не станет. А дверь всё манит и манит…       — О, моё! — внезапно восклицает подопечная. Антон от возгласа готов хлопнуться в обморок. Возможно, даже желает это сделать.       — Открывай, открывай скорее! — прыгает около неё лучшая подружка, мельтеша перед столом в своём аляповатом свитере.       Ну всё, сейчас она вскроет подарок, и окажется, что Антон проебался по всем фронтам: бижутерия у неё есть точно такая же, лаки херового качества, а у книжки чернила потекли, страницы порваны, и вообще она познала все круги ада. Её участь повторит, в таком случае, Тяночкин. По протоптанной дорожке пойдёт.       — Тебе нормально? Ты прям бледный, — тихо уточняет Саша, стоящий по правую руку Тяночкина.       На несколько отрицательных взмахов головой он хмурится и, хвала всему святому, додумывается дотянуться до ручки и толкнуть дверь. Слышится возмущённое «Ну и нахера?!» от вечных мерзляков, но Собакин лишь кривит лицо и вежливым жестом намекает завалиться.       — Неудивительно, — продолжает он, пока девушка пытается без лишних повреждений вскрыть обёрточную бумагу. — Тут душно, да и ты последнюю неделю на стрессе. Вот организм и сдаёт.       Антон бурчит какое-то невнятное «Ага», концентрируясь больше не на суматохе и рассуждениях, а на том, как плавно по затылку и спине пробегает сквозняк. Дышится намного проще. Немного отпускает.       — Мама дорогая! — слышится впереди, когда подопечная открывает маленькую коробочку с набором, состоящим из нескольких колец и пар серег. — Я прям такие хотела, но руки заказать не доходили! Боже мой!       Что ж, возможно, не совсем он и проебался.       Она копошится в бледном жёлто-розовом наполнителе коробчульки побольше и с лёгким недоумением вытягивает оттуда книжку. Супится пару секунд, уже было хочет отложить, никак не комментируя, но выглядывающая из-за плеча подруга устраивает подставу. Не совсем понятно, для кого конкретно: для Тайного Санты или его подопечной.       — О, у тебя ж такая есть, да?       — Ну, что уж теперь. На полке будет стоять, как самый адекватно выглядящий вариант.       Антону хочется застрелиться.       Наверное, если не нашёл в чёрт знает каком по счёту книжном «заказанную» часть детективной серии, нужно уйти из магазина, проигнорировав возможность купить следующую за искомой. Не просто же так в списке была конкретика. На те же деньги мог побольше сладкого набрать и бижутерии какой, или тех же несчастных лаков. А всё равно купил, идиотина.       — Вот кто-то лоханулся, а? — Сашка усмехается. От ироничности, наверное, щас лопнет. Не знает, что «кто-то» сейчас готов головой о парту приложиться, лишь бы не видеть творящегося недоразумения, сотворённого именно им.       Санта получился настолько тайным, что даже закадычные друзья не сочли необходимым поделиться между собой, чьи же имена на вытянутых ими бумажках. Антон, конечно, требовал — больше в шутку, но всё равно настойчиво, — чтобы Саша прокололся. Тот, обматывая мишуру вместо шарфа на шею, бросил: «Ща, только шприц достану», — услышал в ответ многозначительный хлопок по лбу и протяжное «Ауч!», и на том вопрос был закрыт.       Собственно, Собакину невдомёк, что он, фактически, обсмеивает товарища. Ну, что ж, справедливо. Проёб совершён по полной программе, и отпираться смысла нет. Мысль благородная, только вот стыд не перекрывает. Антон старается не смотреть на дальнейшую распаковку.       Девушка, между тем, вытаскивает из пакета остатки роскоши: три баночки с яркими лаками, которыми она, кажется, предельно довольна, и несколько плиток шоколада одной марки с разными начинками.       — Кто бы это ни был, — улыбается она, оглядывая всех по очереди, — спасибо большое! Со сладким прям угадали-угадали, как и с лаками. Про бижутерию вообще молчу.       «Молчишь ты, вообще-то, про книгу», — подмечает молча Антон, когда вновь слышится шелест и вздохи вроде «Так, не тот». Он тянет руки к ближайшему пакету, который изначально стоял вообще на другом конце стола, созданного сдвижением четырёх парт, и ставит напротив себя.       Наверху печатными буквами, чёрной пастой на жёлтом квадратном листочке выведено: «Антону Т.».       — Моё… — не в полную меру голоса произносит Тяночкин, поднимая записку. Ну, буква вполне себе точно «Т», подарок другого парня он не свистнул. Уже одним позором меньше.       Разносится уже привычное «О-о-о» любителей зрелищ. Энергетические вампиры, ей-богу.        В пакете всё сложено без лишних коробчулек и ненужных упаковок. Всё по делу, педантично и сдержано. Хотя, по сути, для пакета с наклейками по одной из любимых компьютерных игр не нужна дополнительная упаковка. Ровно как и для ярко-фиолетового, но не режущего глаз коврика, пока что помещённого в свою фабричную упаковку. И для вытянутой коробки с гирляндой, у которой поверх лампочек подобие проволоки в виде золотых ёлочек и шариков.       — Обалдеть, — каждый раз выдаёт Антон, подразумевая именно то, что говорит. На третью такую реплику класс отвечает хохотом, а Сашка рядом толкает в бок и советует придумать что-то новенькое.       Понятное дело, что всё по списку, не считая нескольких сладких батончиков, никто не стал, в отличие от самого Тяночкина, выдумывать что-то своё, но всё равно до одури приятно. Ничего лишнего.       За исключением маленького бумажного конвертика, сгиб которого заклеен красной бумажкой в форме сердечка.       Антон чувствует, что кровь отливает ото всюду.       Кто-то от подобной экстравагантной неожиданности аж улюлюкает. Да уж, никому не додумались письмо в конверте с сердечком положить. Вот это номер. Низкий поклон, о Тайный Санта.       — Ух ты, поклонница, получается! — заговорщицки накаляет атмосферу Алина, в упор глядя на уничтожившую весь общий антураж штучку. Сука, ну приспичило же кому-то.       — Я потом прочту, — сразу отсекает Тяночкин, зная, что сейчас начнётся скандирование «Читай! Читай!». — В любом случае, — он пробегается взглядом по всем девушкам и, чувствуя, что улыбка на его губах выходит косой и смазанной, произносит: — Огромное спасибо за подарок. Я рад, что кто-то из вас так постарался.       Справедливости ради, искренность в этих словах присутствует, но не в той мере, в которой ожидается. Очень сложно испытывать хоть сколько-нибудь положительные эмоции, когда на голову откуда ни возьмись прилетает такое письмецо счастья.       Оставшееся время разбора подарков Антон воспринимает лишь частично. Постукивающая внутри с особым садизмом тревога практически вырывает его из жизни, с упоением наблюдая, как Тяночкин панически перебирает личности возможных кандидаток. Ни одна ему не нравится. Те, кто когда-либо нравились ему, первых шагов не делали. Сейчас ничего не изменилось. Ни с одной из одноклассниц Антон себя не видит, даже если рассматривать через призму жестокого метода спортивного интереса. И это пугает до ужаса. Он не готов делать кому-то больно, но и через себя переступать не будет.       Он уже практически заучивает третью по счёту вариацию корректного отказа, когда из коридора начинает доноситься музыка, сотрясающая хлипкие школьные стены.       Дотелился.       Антону изначально идти на дискотеку не хотелось. Он бы вообще сюда не припёрся, если бы не великий долг Тайного Санты. Сосанты, блять. Теперь танцульки под музыку, в которой смысла ноль, а непонятных нечленораздельных звуков весь миллион, вообще не улыбаются. Хочется поскорее свинтить, прикинуться контуженным — возможно, полученным письмом, — лишь бы не досидеться-достояться до первого медляка. А это он только-только вышел в коридор, мило оформленный под новогоднюю танцплощадку. Просто от любовной записки до вальса, который танцуют два человека, у которых обе ноги левые, шажок мизерный, в особенности на школьной дискотеке, где у всех в одном месте играет смелость, словно последний день на свете живут.       С колонок рвутся песни, которые Антон либо не может узнать из-за нездоровой громкости, либо не знает в принципе. Судя по тому, как подпевают одноклассники и народ из параллели, музыкальный вкус которых Тяночкина вводит в неимоверный ступор, проблема была не в оглушительных мелодиях.       Сашу, видимо, плейлист тоже не впечатляет абсолютно.       — Давай съёбывать? — криком предлагает он, не стесняясь никого. Обычно хоть какие-то нормы приличия соблюдает, но сегодня, видимо, окончательно утомился от безвкусной музыки и разного рода запахов.       — Я уж думал, ты уже не предложишь!        Антон, примостившийся у самой стенки, от неё буквально отскакивает. Надежда на нормальный вечер перестаёт быть эфемерной.        С курткой и подарочными пакетами наперевес, они проскальзывают к выходу. Там тихо, безлюдно. Всем плевать, что кто-то пытается улизнуть раньше времени, избегая контакта с утомившими одноклассниками и осмелевшими одноклассницами.       Мороз щекочет щёки и лёгкие. С улицы всё ещё слышны пошлые песни, которым подпевают старшеклассники, но у Антона нет сил комментировать это безрассудство. Все мысли крутятся вокруг подарка. Вокруг письма. Вокруг подкатывающей к горлу от чьей-то тупой инициативности тошноты.       Саша понтуется носками с дурацкими принтами, тремя банками любимых энергетиков и дешманскими наушниками из Фикс Прайса, — всем тем хламом, который он обнаружил в пакете со своим именем. Всё в соответствии с заказом. Ни шагу влево или вправо от запроса.       Как мало надо в жизни для счастья.       Для кого-то письмо в самодельном конвертике было бы самым ценным сокровищем. Счастья-то сколько было бы, попади исписанная в чувствах бумага не к Тяночкину, а к кому-то более любвеобильному и удачливому.        Сам Антон к чужим чувствам просто не готов. По крайней мере, к чувствам большинства.       — Ты что, всё никак из-за письма не успокоишься?       Антона читать до жути легко. При нём не надо быть гуру психологии и самым чутким эмпатом, чтобы понять глубину его эмоций. Отыгрывать безразличие или абстрагироваться от неприятных ощущений у него не получается никогда. Более того, всё внутреннее всплывает на поверхность — отражается на лице, на жестах, на позе, на походке.       — Да.       Поэтому он даже не пытается отвертеться.       — Прочтёшь со мной?       А ещё потому, что знает, что Саша не просто считает всё его состояние за краткий миг, но и не откажет в помощи. Потому что знает, что ему стоит лишь попросить, и всё будет выполнено в лучшем виде.       Но в этот раз вечный спаситель хмурится, глядя то в Антоновы нервно блестящие глаза, то на пакет в его руках, в котором покоится конверт. Впервые колеблется.       — Уверен? — вновь поднимает глаза. — В конце концов, это личное, да и…       — От тебя секретов не имею, — твёрдо заявляет Антон. Затем, приметив припорошенную беседку, указывает на неё. — Пойдём, там сядем.       Саша бормочет что-то вроде «Ну, раз тебе так хочется» и идёт рядом.       Это, казалось бы, какая-то насильственная искренность, но Тяночкин называет это трезвой оценкой своих сил. Лучше он сейчас на земле в присутствии друга в приступе истерики и непонимания поваляется, чем потом будет в пугающем одиночестве кататься по полу своей спальни среди ночи.       Пакеты на лавочку приземляются с громким шумом. Антон, включив фонарик на телефоне, судорожно ищет злосчастный конверт. С него уже отклеилось сердечко, оказавшись на дне пакетика, но тем легче. Меньше мороки.       Прежде чем вытащить непосредственно письмо, Тяночкин поворачивается к Саше. Тот завороженно пялится в бумажку, свёрнутую в прямоугольник. Кажется, будто дыру пытается в ней прожечь своими требовательными серыми глазами.       — Вслух читать или про себя? — уточняет Антон, наконец вспомнив, зачем поворачивался.       — Да я, вроде как, и сам умею, — со смешком напоминает Собакин. — На твоё усмотрение.       Значит, про себя.       Антон шумно вдыхает морозный воздух, набираясь сил. Красными и непослушными от холода пальцами он резким движением разворачивает слегка мятую бумагу.       Здравствуй, милый Тоша.       Внутри всё падает вниз. Падает от обращения, от изменённого, но узнаваемого почерка.       С самого первого дня, когда мы впервые встретились, я понял, что ты человек весьма необычный. В тебе есть особый свет, если позволишь так выразиться. Всегда был, как бы в тебе его ни пытались искоренить, потушить.       Центром моей жизни тут стала именно из-за твоего характера наша дружба. Ты всегда был рядом. И именно поэтому мне довелось увидеть тебя разным. Видеть тебя, что главное, настоящим. Ты начал быть обязательной частью всех любимых мною событий. Совсем скоро ты стал неотъемлемой частью меня. И вот, где мы теперь.       Думаю, ты уже догадался, что в этом письме я хочу рассказать о чувствах, которые перестали быть просто дружбой. Я понял, что я влюблён в тебя. Как давно? И сам не уловил. Наверно, тогда, когда твоя улыбка стала способна растопить сердце, осушить мои слёзы, а твой смех стал лучшим поводом моей радости. Моя привязанность к тебе стала глубокой и непреодолимой.       Я знаю, то, что я испытываю к тебе, может показаться необычным или непонятным. Хоть мы и обсуждали смежные темы не раз, и ты никогда не был ярым противником подобного, шанс всё равно присутствует. Но моя любовь к тебе просто бьёт ключом из глубины сердца. Не попробовать я не могу. К тому же, я заметил некоторые намёки с твоей стороны по отношению ко мне. Сейчас, дописывая это письмо, я всё ещё опасаюсь, что мои чувства невзаимны, что я могу быть безнадёжным фантазёром, но слишком много в твоих действиях и словах того, что сбивает меня с толку. С каждым днём ты всё раскованнее, а уверенность в моих чувствах к тебе становится только сильнее. Я хочу понять тебя правильно.       Я никогда не заставлю тебя чувствовать себя неуютно или под давлением. Я просто хочу, чтобы ты знал, какой важной частью моей жизни ты являешься. Я буду ждать твоего ответа, и независимо от того, каким он будет, я всегда буду здесь для тебя. Всегда буду делать так, чтобы твой свет горел лишь ярче.       С самой искренней любовью,       Твой ТС С.С.       — Я прошу прощения, если понял намёки неправильно. И последний абзац всегда в силе. Мы можем сделать вид, что ничего не было. Порвём и выкинем. Урна там.       Он говорит так официально. Так серьезно. Сдержанно. Как будто не своими руками выводил эти буквы, души в которых больше, чем в какой угодно книжке про любовь.       Так беспрестанно говорит о том, чтобы порвать и выкинуть искренность, его сердце.       Вся эта деловитость так не к месту. Эти извинения такие лишние.       — Да что ж ты такое говоришь…       Он кидается Саше на шею, хохочет, ерошит ему волосы и вновь смеётся, чувствуя, как пряди трутся о две щеки — его собственную и ту, что пылает румянцем.       Когда он чувствует, что скован крепкими объятиями, то смеётся ещё громче и заливистее.       — Да я самый удачливый, получается!       Антон не знает, чем заслужил такое счастье. Но не радоваться не может. Куда там! В чувствах ему признался тот, чью влюблённость он не просто может, а хочет принять.       — Не зарекайся, — бурчит Саша ему в макушку, когда Тяночкин скатывается чуть вниз, укладывая голову на грудь. — Каков был шанс, что я вытяну бумажку именно с твоим именем, м?       Антон пытается выудить из памяти конкретное число учащихся в их классе.       — Ну, примерно один к...       — Так, тихо, замолчи, сил нет на твою математику! — отмахивается то ли в шутку, то ли действительно удручённый такой реакцией Саша. — Это был риторический вопрос!       Тяночкину, конечно, хочется пошутить, что это у него сил нет на Сашкину литературу, но он помалкивает, продолжая радостно улыбаться и прижиматься к чужой куртке. Боги, какое облегчение. Двойное.       — Только вот ты всё равно придурок, — толкает он Собакина в плечо через минуты две — чтобы не расслаблялся. — Как можно было додуматься кинуть письмо в подарок, который я буду при всём классе открывать?       — Так я ж, блять, не знал, что мы будем прилюдно их смотреть! — в искреннем недоумении заверяет Саша. На скулах его вновь проступает слабый румянец. Что ж, не одному Антону сегодня стыдно по полной программе.       Хотя, это не стыд. Это смущение, вызванное особым счастьем. Простым и человеческим.       Ему припомнят это письмо, это и дураку понятно. Но тогда уже будет, несомненно, наплевать. Он отмахнётся, скажет, что он и таинственная одноклассница всё решили мирным путём, и все отстанут. А сам Антон будет счастлив. Счастлив так же, как сейчас, прижимаясь к мягкому плечу в затёртой куртке, сидя в этой промёрзшей беседке, где тепла больше, чем в любой точке мира.