Не терпи

      Так не может больше продолжаться.       Всё болит.       Несусветно болит, а он не может терпеть. Он устал терпеть. По-человечески устал от постоянно накатывающего ужаса, от страшных невидимых лап, ломающих его кости, как самолётик-лего. Его душат четыре стены; воздух, в одночасье ледяной и раскалённый до пара, забил словно тромбом глотку и не даёт сделать полноценный вдох. Ему видится беспечная картина детства — пьяный вусмерть отец снова распоясался, а хрупкая мама хватается за побагровевшую шею и тяжело рвано дышит. На следующий день выходит на работу в опрятной блузочке с длинным воротничком и безумная рекурсия стартует снова. Спирт, побои, слёзы. Изорванные Сашины рисунки и по-детски наивные стишки, след пощёчины от тяжёлой взрослой руки. Издевательства в школе.       Саша с ужасающим спокойствием на фоне нескончаемой демагогии боли осознаёт — ещё немного и он умрёт.       Саша расчёсывает нежную кожу шеи отросшими ногтями, местами пуская себе кровь — так, всего-то крошечные капли, пустяк, — и полосы перестали бы кровоточить через минуту, если бы подросток не беспокоил их снова и снова, разрушая себя. Тело всё до трясучки чешется, — и Сашу действительно трясёт, как в припадке, — кажется, он не ходил в душ целую вечность, и в костях завелись термиты, выедающие губчатое вещество.       Он кричит в полный голос, пугает соседей, пугает всех вокруг и знает, что сейчас его точно вышвырнут вон. Кому он, блять, такой нужен? Гниющее мясо, паршивая плоть без амбиций и целей, без надежды на светлое будущее. Без будущего. А сердце так отчаянно мечтает заполучить хоть толику тепла, краешек от бесконечного сладкого пирога людского счастья, где каждому раздали по кусочку, а Собакина даже не пригласили за стол.       Он в пустоту воет о том, что убьёт себя, плачет о маме, вымаливает дозу, невыносимо хочет накидать в себя поганого дерьма, коего он и заслуживает сполна. Ногти уже царапают шрамированные плечи и бёдра. Какой Саша умилительно жалкий, раз не мог даже вскрыть свою тушку, а лишь полосил лезвием уродливое безобразие и пытался впоследствии залить всё дешёвым антисептиком и перемотать использованными бинтами. Думал, так будет лучше, но разъедало только сильней.       Заплаканная щека прижимается к глянцеватой обивке дивана. Телесные жидкости омерзительным карикатурным штампом остаются там, как очередное напоминание о бесполезном существовании.       — Саша.       Вкрадчивое, ясное.       Мир, плывущий с обратной стороны век, вдруг тормозит в моменте и даже вырисовывается подобие какой-то картинки.       Саша чувствует, как под ним проседает диван, в ту же секунду он чувствует тепло. Тепло бьёт ударом под дых, он безудержно кашляет, сгибаясь пополам и мечтает лишь о том, чтобы его не вывернуло с позором остатками утреннего бутерброда и воды.       — Ненавижу себя, боже, я так ненавижу себя, ненавижу его, ненавижу это терпеть, — часто весёлый голос жалостливо трескается, звенит расколотым по полу витражом. — Просто дай мне дозу, пожалуйста, пожалуйста, блять, я обещаю завтра же исчезнуть, ты меня не увидишь никогда, я клянусь, мне нужно совсем немного.       — У меня ничего нет, — всё та же ровная речь, приправленная тихим вздохом.       — Пожалуйста…       Сашу тянут на себя, заваливают на спину, и ему требуется несколько секунд для осознания того, что теперь он лежит на чужой груди и слабо, совсем не всерьёз брыкается. Рома обнимает его поперёк живота, носом в линию роста волос утыкается и никуда от себя не пускает. Собакин несомненно заслужил погрязнуть в болотном иле и захлебнуться в чёрной жиже, но почему-то снова позволяет плавить себя в мягкой карамели чужих объятий.       Разодранных плеч касаются заботливо, невесомо гладят, успокаивая шипучую болезненность, и Саша дёргается неконтролируемо. Никому бы в этой жизни он не доверил трогать себя там, никому бы не позволил даже смотреть издалека. Это его, Сашино, дело, и больше ничьё во всём этом мире. Так почему же сейчас…       Почему сейчас, демонстрируя свои слабости и распахивая опустошенную душу, Саша ощущает себя немного лучше?       — Моё тело разлагается, Ром…       Рома молчит, но стирает с щёк дорожками бегущие слёзы.       — Выставь меня на улицу, на мороз, прошу. У меня не хватает сил уйти самому.       Всё та же укоризненная тишина.       — Ну скажи мне хоть слово… — Собакин снова заходится в беззвучных рыданиях. Белёсые слипшиеся ресницы непросыхаемо мокнут.       В который раз слепое доверие оборачивается против него самого. Не станет Рома читать между строк безумные бредни наркомана в ломке, ему только за радость окажется выгнать мерзкого нахлебника.       — Я здесь.       — Что?       — Саша, я здесь, — и, чуть погодя, — Я не знаю, какие слова нужно подобрать, чтобы облегчить твою ношу, но я могу быть рядом.       Рома вылавливает чужие потные ладони и мягко сжимает в своих без капли отвращения на лице.       — Не могу терпеть…       — Не терпи. Ты можешь плакать или кричать, можешь пойти и угробить пару чашек об плитку. Не порань себя и собаку, ради Бога. — Саша не видит сам, но макушкой чувствует лёгкую полуулыбку. — Тебе станет легче. — Рома намеренно делает акцент, вбивая в ветреную голову мальчишки простую истину. Всё проходит, когда берёшь на себя отважную смелость проблему перебороть, а не затолкать в себя.       — Ну и зануда, — совсем севшим голосом лопочет Саша, а сам не замечает как его мало-мальски начинает отпускать. — Зачем ты вообще меня удерживаешь ещё… Будто я могу быть полезен. У меня ни копейки с собой нет лишней.       — Не нужны мне деньги.       — А-а… Ты хочешь взять натурой? — Саша с таким мудрым пониманием кивает головой, что Роме неясно — шутит или правда дошёл до подобных мыслей. Но губы всё-таки кривит, мол «вот уж увольте».       — Ты глупый ребёнок, Собакин. Умный, но такой непрошибаемо тупой.       На реплику, вроде как оскорбительную, Саша снова кивает и легко улыбается. В несколько едва ощутимых движений устраивается на широкой груди, позволяя Роме обнять себя удобнее. Позволяя себе обнять Рому в ответ.       И даже если этот миг не вечен, как не вечна для Саши эта уютная домашняя обстановка недополученных тепла и любви, они не будут вырезаны на сердце безобразной раной. Они послужат бережной заплаткой.