Тридцать первое декабря

Было громко — привычно, но всё равно резало по ушам. Будто все чувства одновременно и притупились, и заострились. Как из тумана, залезшего в уши, доносились яркие крики пьяных морд в толпе, музыка. Барабан бухал так, что казалось, дрожит пол под ногами. Вспышки света прорывались сквозь пелену и заставляли больно щуриться. Какого хуя всё так быстро мигает? Миха зажмурился, хватая ртом воздух. Кто-то подтолкнул в спину, он обернулся: Саня что-то говорит, но его нихуя не слышно. Гитарный скрежет, сука, опять фальшивят. В висках стучала бочка — бам, бам, бам, блять. Люди, люди, где… Кто-то подал бутылку, Миха сделал глоток, жидким огнём алкоголь расползался по телу. О, микрофон. Блять, сейчас закончится проигрыш. Миша тряхнул головой, взял микрофон и, как ему казалось, со всей силы заорал длинный и горький «хой». Со вкусом смешанного с коньяком шампанского. Со вкусом проебанной печени. Со вкусом дешёвого табака, от которого слезятся глаза. Со вкусом последней заначки и послевкусием ломки. Со вкусом одиночества. — С Новым годом! — крикнул он в микрофон, наклоняясь к кому-то в первых рядах. В лицах не видно людей, только толпу, поглощающую его самого, как наркотик и крепкий алкоголь. Схватил кого-то за руку и посмотрел в глаза. Живи, чел, иди на хуй отсюда и живи. Миша отшатнулся и попятился назад. С Новым годом. Хой, блять. Люди, опять люди, все идут, кричат, обнимают, хлопают по спине. Семьи, близкие, чьи-то жёны, дети. С Новым годом, братан! С Новым годом, Мих! Бывай, бля! А Оля где? Ты щас куда? В пизду, вот куда. Миша приложился к бутылке и вышел на улицу. Закурил с третьей попытки. Ноги едва держали, пришлось сесть на землю. Холодно или хуево? Кто-то тенью навис над ним, загораживая фонарь. Откуда-то доносились голоса, крики и смех. — Мужик, дай закурить? Миша поднял глаза. Над ним стоял какой-то пацан, который тут же округлил глаза, когда увидел, у кого попросил сигарету. Миша молча вытащил смятую пачку и протянул пацану. Она выпала из его рук, и парень нагнулся, чтобы поднять. — Нихуя се! С Новым годом, Горшок! — Нахуй твоего Горшка, — прохрипел Миша, закрываясь волосами. Горшок твой на сцене. Новый год, блять, встретил. Где встретил, там и закончит. Телефон звенел в кармане. Вот хули там вообще кому-то… А, Новый год. Праздник. Он всмотрелся в экран сквозь слёзы. Похуй сейчас вообще. Пальцы дрожали от холода и от всего остального. Миха уже даже не помнил, от чего именно. Позвонить? А нахуя? Настроение обоим испортить. Посраться. Послушать голос и убедиться, что у него всё заебись. Телефон опять замигал — Оля. Ответил, поздравил, да, бухой, ничего нового. Прости, Оля, ты-то уж точно ни в чём не виновата. Миша поднял ту пачку сигарет, которую пацан оставил рядом. Закурил последнюю, роняя голову на колени. Слёзы жгли заледеневшие щёки. Так тяжело было дышать, ёбаное сердце. Голова, бля, так болит. Ты один, Мих. Один. Комок в горле болезненно разросся и вырвался наружу громким всхлипом и отчаянным стоном. Сука, как же плохо. И нихуя ты уже не сделаешь, Мих. Где-то рядом пускали салют. На грохот Миша поднял голову и посмотрел в небо. Искры разлетались по черноте, от их яркости заболели глаза. Но оторваться он не мог, всё равно смотрел, как взрываются огни и осыпаются вниз. Ветер больно резал по мокрым глазам. А ведь это, наверное, его последний Новый год. Сколько он их проебал за жизнь-то? Вот последний проебанный получается. Собственные всхлипы смешивались с чьими-то счастливыми визгами. Новый год с группой Король и Шут! А кто — король, а кто — шут? А я кто? Как ты то? И я как? Куда его, начальник, в дурку или в морг? Ещё немного и он тут ёбнется. А искры всё летели. Телефон опять зажужжал. Он прожигал карман, а из головы не шло шальное — позвони, хуже уже не будет. Наверное, не будет. — Здарова, — послышалось на том конце. Шум в трубке отдалился и совсем стих. — Здарова. Это… с Новым годом, Андрей, — просипел Миша. Горло совсем на морозе заледенело. — И тебя, Мишка, с Новым годом. Затряслись руки, снова загудело в висках. А что ещё сказать-то? Чтобы подольше. Чтобы хоть не бросил трубку. — Я тут в Москве, — ляпнул, что пришло в голову. — Да я знаю. Концерт, — Андрей говорил тихо и спокойно. Интересно, он что-то чувствует? Где сейчас Миша, как он, что делает? Интересно, он ждал звонка? — А ты там… поздравь своих, короче. Вдобавок ещё затошнило. Охватывала какая-то паника. Сука, это же просто Андрей. Почему так… почему так? — Передам. Ты вообще где? — Да я тут… С пацанами, — Миша соврал, оглядываясь. Вокруг не было вообще никого. — О, ну хорошо отметить. Береги здоровье. Голос Андрея звучал холодно. Или это Миша просто замёрз? Или он просто всё проебал? — Ага. Слушай… — сглотнул колючий комок и закашлялся, попытавшись прочистить горло. Откашлявшись, он замолчал. Момент прошёл, и говорить стало ещё сложнее. — Слушаю, — напомнил Андрей. — Увидимся? — выхрипел он кое-как. Теперь молчал Андрей. Чуть погодя, он тоже гулко сглотнул и сделал глубокий вдох. — Я тебя всегда жду, Миш. Опять нихуя не видно из-за слёз. Опять тело дрожит, как встать-то? Всё кружится, тошнит, бля, не замёрзнуть бы здесь насмерть. Как же тупо получится. Он встал, опираясь на фонарный столб. — Я приеду. Ты там… Если не передумаешь… — Я буду ждать, Миш. Холодной ладонью он вытер слёзы, растёр горящую от мороза щёку и всхлипнул. Небо опять разукрасилось салютами. Вдалеке снова послышались радостные крики. — Ага. С Новым годом, — сказал Миша напоследок. Надо приехать. Надо… пока не передумал. Надо, пока ещё может. Он ждёт. Миша потёр глаза и уткнулся лицом в рукав куртки, зажмуриваясь и отпуская свои рыдания. Пока он ещё ждёт.

***

В Питере шел снег. Недалеко от вокзала Миха забежал в магазин, купил торт, шампанское и конфеты. Чтобы не с пустыми руками. За ночь в поезде успел протрезветь. Уже хотелось приложиться, но держался, потому что если приедет бухой, то это может быть последний раз, когда его вообще захотят видеть. Стоило бы заехать домой и привезти себя в порядок, но терять времени не хотелось — нельзя давать себе время передумать. Посмотрев на свое отражение в витрине, Миша поморщился и выкинул сигарету. Как же хуево он выглядел. Подъехало такси. Только вернувшись из Москвы, он поехал к Андрею. Голова просто раскалывалась, но старался не подавать виду, насколько ему на самом деле было плохо. Все нормально, и не такое бывало. Похуй, на ногах стоит и ладно. Дверь открыла Агата. Она улыбнулась, но Миша знал — это вежливость. Вряд ли она хотела его видеть. Да никто уже не хотел. Жалкий, пропитый Горшок, вернувшийся в Питер и первым делом поехавший не к жене и дочке, не к родителям, а к человеку, которого за последний год послал на хуй столько раз, что заслужил по морде столько же. И торт этот им наверняка не сдался. Пальцы опять задрожали, подступал тревожный приступ. И отходняк давал о себе знать. Столько дней беспробудно бухал. Миха увидел себя в зеркале: опухший, лохматый, куртка грязная еще с Нового года, когда на земле сидел и плакал. Миша поспешил отвернуться, чтобы не видеть этот пиздец. В проеме стоял Андрей, одетый, не хватало только обуви и куртки. Выглядел слегка помятым — тоже отмечал. Но гораздо лучше Михи. Бритый, чистый, почти улыбался. Почти, потому что с трудом вытягивал эту улыбку. Видно, пожалеть успел, что согласился на эту встречу. Ну, Миша тоже успел пожалеть, но тем не менее приехал. Повторял себе, что хуже все равно не будет. — Привет, — он подошел, протягивая руку. Андрей пожал, но как-то быстро, скомкано, будто ему противно Мишу трогать. Может, так и было. В этом он его не винил, самому было не очень приятно. — А ты чё, уходишь куда-то? — Я подумал, пройдемся лучше, чем дома сидеть. Миха кивнул. Ну да, нечего ему в квартире находиться, он сюда не вписывается. Дочь еще пугать. На дрожащих ногах Миша шел за ним в лифт. Оставшись в узком пространстве, Михе хотелось коснуться, прижаться, вот как раньше, чтобы ничего между ними не было, чтобы можно было спокойно обняться и себя отпустить. Упасть на плечо и чтобы он в ответ обнял. Но Андрей даже на него не смотрел. Хотелось завыть от беспомощности, но лифт приехал, и они вышли на улицу. Дрожащими пальцами Миха подкурил, и на секунду стало полегче. — Я решил, нам лучше вдвоем, — сказал вдруг Андрей, оправдываясь, почему домой не пустил. Да плевать. Он все равно нигде не дома. Миша кивнул. Вытягивать из себя слова было тяжело. Начать разговор не получалось. Раньше они могли часами пиздеть, не обращая ни на что и ни на кого внимание. А сейчас ходят по минному полю, пытаясь хоть что-то из себя выдавить. Как же хуево, просто невыносимо больно это осознавать. Они сели в каком-то первом попавшемся баре и сразу взяли виски. Чтобы время не терять. — Чё, как раньше в туалете выясняем, кто главнее? — ухмыльнулся Андрей, отпивая, и Миху словно током прошибло. Да, было такое, выясняли. В туалете. Он больно сглотнул горький алкоголь. Бля, может не надо было? Но уже похуй, уже пьет. Трезвым хуже будет. — Так и не выяснили, — сипло сказал Миша. — По-моему, как раз выяснили. Андрей посмотрел на него с грустной усмешкой. Смотрел прямо в глаза и прокручивал, наверное, одно из их выяснений. Или еще что-то в памяти всплыло. У Михи часто всплывает. Алкоголь развязал языки. Почти так, как хотелось, почти как раньше. И вот уже можно было вспомнить не только хуевое, можно было посмеяться, можно было опуститься над столом и быть близко-близко к Андрееву лицу. Сука, не стареет вообще, как был красивым, так только лучше и становится. В глаза смотрит, и сердце раньше времени остановиться хочет. Тихо, блять, полгодика еще протянем. — Мих, а ты просто так это все… или по делу? — спросил Андрей, тоже на локтях опускаясь, и смотрел в упор на Мишу. Пьяный уже. Не злой. Тень улыбки на лице. — Я… бля, да я… ебучий этот Новый год. Вышел с концерта, сел, ко мне чел какой-то подошел закурить. Горшок, говорит, с Новым годом. А я нахуй… Мне противно стало. Какой, блять, Горшок? Сидел в грязи, блять, плакал, потому что… сука, потому что тебя нет рядом. Миша выпалил на одном дыхании, чувствуя, как мозги превращаются в кашу с каждым словом. Затрясло, внутри все скрутило, опять подступала волнительная тошнота. Андрей смотрел на него, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не получилось. Миха следил за его взглядом, но у самого в глазах уже мутнело. Андрей допил стакан и с силой поставил его на стол. Миха вздрогнул. Андрей сжал кулаки, протянул одну руку вперед и схватил Мишу за грудки, притягивая его к себе. — Вот нахуя надо было до такого доводить, а? — процедил он сквозь зубы. Голос его дрожал, а пальцы крепко цеплялись за ворот Михиного свитера. — Сука, Миш. Он прижался к нему лбом. Во рту у Миши стало горько. Руки сами собой потянулись к Андрею, он обхватил его предплечье. Погладился об Андрея лбом, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. — Мы же хотели, блять, обсуждали же. Я же от тебя не отказывался, Мих, сука ты! — он каждое слово выплевывал с болезненной горечью и крепко сжимал ладонь на Мишиной шее, впечатываясь в его лоб. — Сука, — эхом повторил Миха. — Мне без тебя так хуево, Андрей. — Да знаю я, хуево тебе. А мне не хуево все это видеть и слышать? Андрей отстранился, чтобы заглянуть Мише прямо в глаза. У самого они блестели, а губы дрожали. Миша смотрел и видел перед собой самое родное, несмотря ни на что, лицо. Как все это могло произойти? Как они здесь оказались? — Пойдем отсюда. Пойдем, Мих, — Андрей оттолкнулся от него лбом и стал суетливо собираться. Руки подрагивали, он потянулся за кошельком, чтобы быстрее оставить деньги и уйти. Миха на ватных ногах шел за ним. Они в оглушительном молчании вышли на улицу, и в ближайшем переулке Андрей прижал Мишу к стене, хватаясь за куртку и больно ударяя его спиной о стену. Миша взял его за плечи, смотря как напряженно дергаются мышцы на его лице. — Я, сука, тебя все равно люблю. Миха держался за его куртку. Руки медленно поползли на шею, и он прижал Андрея к себе. Упал ему на плечо, как и мечтал. И Андрей не оттолкнул. Спиной Миха прижимался к холодному камню, а грудью к теплому, трясущемуся в его руках Андрею. — Я тебя тоже.

***

— Мих, — пробормотало что-то над ухом, когда Миша еще даже не открыл глаза. Так лень было шевелиться. А тепло возле спины вдруг куда-то исчезло. Он поежился, кутаясь в одеяло, но под него вдруг пролезли чьи-то холодные руки и стали шарить по животу и груди. — Миииишаааа, — продолжал голос. Теперь к шее прижался чей-то прохладный нос, провел по щетине, а потом его пересохшего рта коснулись чьи-то губы со вкусом кофе. — Тридцать первое декабря, дел дохуя. Вставай. Миша со вздохом распахнул глаза. Лицо у Андрея было свежее и бодрое. Бля, как ему это удается. Миха уже и таблетки пил, и зарядку делал, а спит все равно как сурок. Он проморгался и перевернулся на спину, аккуратно потягиваясь, чтобы ничего не потянуть. Андрей сел на постель с кружкой кофе в руках и внимательно следил за тем, чтобы Миха опять не уснул. — Да встаю я, — зевнул он, приподнимаясь и щурясь от света. Андрей похлопал его по ногам через одеяло, вставая с кровати. — Завтрак там готов, если что. Миша умывался и разглядывал себя в зеркале. Тридцать первое декабря две тысячи двадцать третьего года. Охуеть. Продержался гораздо дольше, чем думал. Андрей шуршит на кухне, пока он тут зубы чистит и бреется. В их квартире. Миша вспомнил тот Новый год, когда думал, что он был последний. Никому не нужный, себе в том числе, он сидел в каком-то грязном сугробе и смотрел на разлетающиеся по небу огни салютов. А сегодня, спустя одиннадцать лет, у него есть планы на Новый год. С Андреем, с девочками, с ребятами. Он потер глаза, не позволяя сентиментальным слезам покатиться по щекам, и вышел из ванной. Андрей сидел в телефоне и с чего-то посмеивался, а потом сосредоточенно что-то строчил. Миша наклонился, обхватил его одной рукой за шею и прижался губами к виску. Андрей на него посмотрел, расплываясь в этой своей улыбке, которая с пятнадцати лет не изменилась. Он все еще так ему улыбался. Миша приказал трепыхающемуся сердцу угомониться и поцеловал его в уголок губ, а потом сел за свой завтрак. Да, дел сегодня и правда дохуя.