Быть может, чудо существует?

Чудо — то, что зажигает огонь, то, что позволяет верить в существование чего-то поистине прекрасного в неопределённом будущем, то, что Лололошка никогда не понимал. Чужие улыбки, заливистый смех и хруст снега вместе с ощущением зябкости и холода — всё это ассоциировалось у него с Новым годом, да, но чудо… Разве можно смотреть в туман надежды, желать несбыточного, когда в это время жизнь идёт своим чередом, обгоняет и нагло ухмыляется вслед? Когда-то кто-то сказал, что каким бы жестоким ни было существование, для чуда в сердце место всегда найдётся. Но что, если оно давно разбито? И всё, что по удаче или рассеянности забредает туда, утекает сквозь трещины? Снова тишина, снова пустой взгляд, устремлённый в ночное небо. Крыша — его любимое место. Ночной город — вот что поистине заставляет чувствовать хоть что-то кроме холода. Пустота — не только поселившееся в груди глухое чувство, но и эмоции, мысли. Он устал, но продолжает идти вперёд, имея лишь неясную цель, маячащую перед взглядом, но недостижимую. Лололошка сидит на самом краю, ребячливо покачивает ногами, кеды на которых потрёпаны и давно выцвели, впрочем, как и чёрные штаны с небрежно свисающими голубыми подтяжками. На белом худи его местами виднеются зацепки, клетчатый шарф, мягко обвивающий шею и нежно поддающийся лёгкому ветру, даже не намекает на здешнюю моду. Солнцезащитные очки в голубой оправе, как правило скрывающие бездонные чёрные глаза, сейчас лежат рядом, а наушники, в которых вечная тишина, спущены вниз. Вот только почему-то всё кажется не таким, как всегда. Звёзды отчего-то ярче, зефир теплее обычного, а праздничная атмосфера действительно окутывает, заставляя стучать пальцем по металлической поверхности в такт далёкой, едва слышной музыке. Взгляд вдруг цепляется за большой билборд с Санта Клаусом, словно бы сияющий ярче всех мерцающих гирлянд, цветастых окон и россыпи небесных тел. Откуда он здесь взялся? Раньше никогда такого не было. Парень озадаченно склоняет голову вбок, стараясь различить надпись. «С вас звонок — с нас исполнение ваших желаний. Санта Клаус.» Что за бред? Кто-то вообще на это ведётся? Наверняка кучу денег снимут, стоит дозвониться. Он фыркнул. И ведь есть идиоты, что верят в это. Гудок. Ещё один. Лололошка чувствует себя идиотом, но всё равно повторно разворачивается на сто восемьдесят градусов и продолжает размеренную ходьбу по крыше, ожидая, пока возьмут трубку. Наконец с другого конца раздаётся неясный голос с помехами, наверное, приветствующий или несущий другую чушь, но его это ни капли не волнует. — Желаю, чтобы произошло чудо! — выпаливает он на одном дыхании, замерев, глядя вниз, на спешащие вдаль машины, на маленькие неразборчивые фигурки незначительных людей. Молчание. Ветер подхватывает волосы, снежинки кружатся в хаотичном, но внезапно красивом вальсе, откуда-то доносится перезвон колокольчиков, а в трубке раздаётся теперь ясный заливистый смех, от которого собственное горло раздирает прилив радости. Лололошка сбрасывает вызов и поспешно, больше не оглядываясь, едва ли не бежит из здания. Сердце бешено бьётся, в голове взрываются сотни фейерверков, а дыхание поверхностное, сбитое не только быстрым шагом, но и неясным чувством, клубящимся в груди. Что это вообще было? Он останавливается у первой попавшейся лавочки, оглядывается на билборд, но… Место пустое. Там, где, ещё пару минут назад было огромное объявление, очевидно от мошенников, ничего нет. Только в чьём-то окне яростно меняет свои цвета гирлянда с такой скоростью, словно старается обогнать его сердце. Снова чёртовы колокольчики и чёрное небо с когда-то освещающими ему путь звёздами. Лололошка вдруг чувствует холод, пробирающий до костей, и понимает, что лежит на снегу. Он озадаченно хмурится. Где-то в глубине темной пустоты на мгновение загорается удивление. — Э… Ты как? — совсем близко раздаётся голос. Он поворачивает голову вбок, не поднимаясь, и брови его взметаются вверх, глаза расширяются, а губы приоткрываются от шока. Рядом с ним, подперев голову рукой, лежит точно такой же парень, только цветовая палитра его одежды со вставками не голубого, а рыжего с уклоном в алый. Лололошка резко садится, стараясь держать дистанцию. На языке назойливо вертятся слова, но ни одно из них не имеет шанса быть озвученным. — Ну наконец. Чего лежал-то? — Двойник широко ухмыляется, с искоркой веселья глядя на него поверх съехавших на нос солнцезащитных очков, неизвестно зачем нужных зимой. — Почему ты… — Так похож на тебя? — оканчивает предложение за растерянного парня Двойник, поднимается с земли, отряхивая от снега такие же потрёпанные штаны, и улыбка его становится ещё ярче, зажигает в душе что-то давно позабытое. — Не знаю, но мне кажется, что мой стиль просто слишком очарователен и крут, и ты не смог удержаться, чтобы не скопировать его. Лололошка хочет возмутиться, сказать, что всё это бред сивой кобылы и ему уже нужно возвращаться, однако в горле встаёт ком. Этот незнакомец… Он странный и наглый, но притягательный и привлекающий всё внимание. Он берётся за протянутую для помощи руку и встаёт, только тогда осознавая, что вообще-то лежал на земле. Неужели упал в обморок? — Я Джон Дейви Харрис. Можно просто Джон. Или Дейви. Как тебе будет удобнее, хотя я предпочитаю- — Джон звучит ничего так, — обрывает болтовню Лололошка, засовывая руки в карманы. У него дрожат пальцы. Но не от холода, а от расцветающего инеем и заполняющего пустоту воодушевления. Его тошнит, голова кружится. Впервые за долгое время он почувствовал что-то кроме пустоты. — Ты один? — Джон оглядывается по сторонам, словно ожидая, что из-за лавки или дерева, а быть может и из сугроба вот-вот кто-нибудь вскочит. Но в ответ лишь тишина, отдающая глухой очевидностью. — Впрочем, всё с тобой ясно. Волк одиночка, да? А не хочешь отпраздновать со мной этот новый год? Харрис говорит быстро, весело, вероятно вообще озвучивая первое, что приходит в голову. Но Лололошке, на удивление, это нравится, хотя, признаться честно, он просто не понимает своих чувств. И предложение провести такую важную для многих ночь с каким-то там незнакомцем звучит слишком бредово. — Почему бы и нет, — он пожимает плечами. Джон вдруг хватает его за локоть и тащит куда-то за собой, и уже спустя всего пару минут они вдруг оказываются перед большой новогодней ёлкой. На фоне играет ненавязчивая мелодия, а люди вокруг толпятся, смеются, обнимаются. Снова звенят колокольчики, и Дейви, улыбаясь, протягивает застывшему Лололошке бенгальский огонь. В руках у него будто бы из ниоткуда появляются дольки мандарина, которые он неспешно одну за другой отправляет в рот. — Я так посмотрю, ты любитель поговорить? Парень молчит в ответ, растерянно и беспомощно смотрит на искры, слушает потрескивание, и ему кажется, что всё это — какой-то нелепый сон. Он просто ударился головой, и теперь его мозг показывает эту чушь. По крайней мере это единственное, что он может придумать в оправдание происходящему. Всего каких-то пятнадцать минут назад он чувствовал ничего, ощущал привычную пустоту в мыслях и сердце, строил планы того, как на следующий серый, как и все предыдущие, день снова будет заниматься обыденной рутиной: бессмысленной и неинтересной. Всего пятнадцать минут он чувствовал себя… разбитым. Сейчас же этот бенгальский огонь, будто бы не желающий гаснуть, этот странный двойник, улыбающийся так ярко и тепло, этот весёлый перезвон вселяли надежду. Что, быть может, есть клей, что сможет собрать его сердце снова воедино. Что существует и какое-никакое чудо.