За нас!

      Новый год всегда казался временем перемен. То и дело все мы ждём этот праздник с замиранием сердца. Кто-то радостен и хочет отметить его на широкую ногу с огромным размахом так, чтобы весь будущий год вспоминать приходилось, а кто-то ждёт его словно наваждение, ненавидя, но при этом в глубине давно увядшей души надеясь и позволяя себе поверить, что возможно именно он сможет что-то изменить к лучшему. Разные судьбы, разные истории и пути. У каждого человека своя ситуация, своя радость и своя боль, которую в этот день он либо решит оставить в прошлом, слепо уверовав, что изменение дат в календаре имеет хоть какой-то смысл, либо пронесёт за собой в светлое или не очень, наступающее. Никто не остаётся равнодушным, как бы не пытался навести на себя напускное спокойствие.       Действительно ведь волшебный праздник.       Все поголовно готовы заутро подняться с тёплой постели и плестись с авоськой и последними рублями в кармане отстаивать долгую очередь за мизерным количеством колбасы на новогодний стол с водкой, чтобы сварганить оливье из остатков и подать к столу к беленькой «за праздник».       Целая огромная страна, да что там — весь мир с замиранием сердца, казалось бы, отсчитывал минутки до наступление новых календарных деньков.       На самом же деле правда-матка была довольно жестока — абсолютно ничего не изменится. Не произойдёт никакой магии и все беды никуда не исчезнут и не растают со снегом лежалым по весне. Всё, что было в нас и вокруг нас как было, так и останется. Сколько бы не кричали о ветре перемен грядущих — всё это было пустым трёпом, и лишь сами люди могли хоть что-то в своей жизни поменять, настолько, насколько позволяли статусы и обстоятельства, но всё это намного позже. Сейчас лишь праздник, смех, улыбки и светленькая, согревающая не только нутро, но и сами сердца.       Кащей вместе с Адидасом уже к часу ночи были пьянющими вздрызг. Их авторами, которые, возможно, досиживали последние деньки на своём прогнившем пьедестале было принято решение устроить праздник для своих старших и младших. Скорлупе в честь праздника с общака дали по целому рублю, ведь навар в этом месяце вышел как никогда хорошим, а с суперами своими по хорошему так, цивильно прибухнуть решили, пропустив пару рюмочек. Универсамовцы и думать забыли и о своих тёрках с хадишевскими, что уже тогда своим авторитетом едва не пытались их форменно задавить своим растущим влиянием и желанием весь город подмять под себя. Амбиций им было не занимать. В эту ночь было забыто всё. Даже то, что всё это действо было выбито с общака предложением и последующими переговорами со старшими Кащея, который уже сейчас подсиживал себе место в королях. Это празднование было прекрасной возможностью проявить себя и прощупать почву вблизи. Хули ему-то?       Он не так давно с отсидки вернулся и сейчас имел намного больший вес и статус, чем многие среди своих. Отсидел за крупную кражу — почти до тузов поднялся. Блатной теперь, и не скажешь, что ему всего было двадцать лет от роду. Эдакий чёрный кардинал — всегда с иголочки в своём плаще и костюме, который прикупить успел с навара. В его кудрявой голове могли выстраиваться целые наполеоновские планы о мятежах во имя своей власти, пока на губах была бесстыдная, но такая, чёрт возьми, обаятельная улыбка. Настоящий дьявол во плоти.       Вова и сам несмотря на свой сговор и некий союз с Никитой и в хуй не дул о половине из его вероломных планов. Ему и не нужно было. Тому стоило лишь улыбнуться, да предложить авантюру и он уже был готов на всё. Жизнь довольно коротка и прожить её нужно сполна. У него, безусловно, были свои принципы и понятия, но Кащей, тот самый чёрт из табакерки, мог и подвинуть их, взамен предлагая безумства.       Так и сошлись биба и боба. Величайший дуэт.       Со школьной скамьи во всё говно вместе лезли, будто им помазано было. Познакомились в начале пятого класса, когда за поведение перевели Никитку к ним и пошла горячая. Посадили ведь ещё к одному из самых прилежных учеников среди всех оболдуев — Суворову. Думали, что вразумит эту занозу в заднице, да уму-разуму научит.       Кто ещё кого и чему научил в конечном итоге.       Спелись эти двое с первой драки, когда Никита предъявил за понятия Володе, а тот, горделивый малый, не сдержался и своим уже тогда сильным кулаком хорошенько заехал в скулу своему будущему другу. На такой красивой ноте и началась история этой легендарной парочки. Общаться начали всё больше и больше, и поняли, что словно паззлом недостающим друг для друга были. Кащей впервые узнал за свои двенадцать лет, что такое иметь настоящего друга. Не привыкший был к каким-то взаимоотношениям и братаниям. К людям боялся привязаться, хоть и понимал, что хотелось жутко. Жизнь помотала его хорошо так с малолетства, когда отца бухущего грохнули за базар гнилой, а мать спивалась потихоньку и на сынишке единственном всю боль свою вымещала. Так и оскалился он на весь мир ещё мелкотнёй курчавой будучи, а потому и понял, что сам всего только добиться сможет. Рано повзрослел. Не к чему ждать подачек ни от кого. Повезло в том, что и язык у него подвешенный был. Матушке своей за это он всегда будет обязан, ведь та его и читать, считать поучивала между руганью с отцом, и о жизни с сигаретой в руках рассказывала. Он старался всё внимать, слушал, даже будучи совсем ещё ребёнком, и пусть учился он плохо, едва тянув лишь математику, из-за чего и оставался дважды на второй год, а в жизни разбирался куда получше уж его сверстников. Он не был глупым, а учиться не хотел. Знал уже в свои юные года, что хочет стать лучше других, а не возиться в бедности.       Володька же был тепличным цветочком. Всё в жизни его было в достатке. И еды в холодильнике предостаточно было, и не нуждался ни в чём почти. Отец, будучи единственным родителем, выхаживал его как мог. Давал всё нужное, чтобы тот жил получше уж, чем он сам. Учился он сам хорошо, и с репетиторами, папой заботливо оплаченными занимался. Правда маму свою и знать не знал. Отродясь помнил, что не было у него матери. Хотя и всё чаще у них дома гостевала женщина красивая, что называлась Дилярой. У неё сынишка был маленький совсем, и всё Вова любил играть с мелким, тот ведь смотрел на него с бесконечным восторгом, а Вовке и приятно было чувствовать себя нужным и интересным. Да и мальчишка был до того милым, что он его принимал почти, как брата родного. Было всё то, чего недоставало многим его одноклассникам. Ходил он в одежде новенькой и спорт любил до дрожи. Мечтал о том, что спортсменом станет великим и будет покорять олимп.       Две противоположности удивительным образом сошлись, несмотря на то, что их пути вообще не должны были пересечься. До того жизнь была непредсказуемой.       Кащею он дарил своё благополучие, а взамен выбирал безумие и свободу. Клялся себе что не закурит, как одноклассники его, а в итоге сигарету свою самую первую, с подначки друга, за гаражами скурил вместе с Кащеевым. Одну на двоих, и не побрезговал даже слюнями обмениваться.       Подружился на свою голову.       Полезть в драки — пожалуйста. Кража? Дайте два! Даже когда кудрявое чудовище предложило ему своровать банку сгущёнки, тот не зассал и помог отвлечь продавщицу. Ему всего одиннадцать было, когда они впервые украли что-то вместе. Он и сам купить эту сгущёнку спокойно мог, но этот адреналин, которым заражал его в авантюрах Никита, был бесценен. Казалось бы где-то в мыслях мелькало, что неправильно это всё, но вдвоём их храбрило совместное бесстрашие. И поделить этот трофей на двоих было дороже тех пятидесяти пяти копеек. Приятно было наблюдать, как Никита с присущим ему обоянием пересказывал между ними эту «кражу века» так, словно они своровали миллион рублей. Завораживало. Поэтому, когда тот предложил ему пришиться к одной из группировок, о расцвете которых они оба были наслышаны, он пошёл вместе с ним без каких-то сомнений. Ему всегда чего-то не хватало и это всё он находил в своём лучшем друге и их приключениях на свою задницу.       Он всецело доверился тому, кто был ему вторым братом. В Универсам вступать было больно, но оно того стоило, когда Кащеев держал его за руку, уводя домой к себе после обряда посвящения, пока мамка на работе была. Бился же Суворов как собака упёртая, даже когда ему кричали остановиться. Вот и отмудохали его посильнее, чем Никиту.       — Не боись, родной. Пробьемся, — сказал ему друг, прижимая вату, пропитанную водярой к открытой ране и рот рукой закрывая, чтобы тот не заорал.       Так и стали они ходить под УКК. Горделиво, будто павлины какие, они вышли из чушпанства и стали настоящими пацанами, приняв законы улиц за свои постулаты.       Выходили на дела уже вместе со своими. Выгрызали себе статус, показывая свои самые сильные стороны — красноречие и физическую силу. Даже приняли свои новые имена, что стали чуть ли не первостепеннее настоящих. Кащей — потому что Кащеев и Адидас, по причине того, что всё время щеголял в шмотках заморских, что куплены были родителями.       Работали, как часы. Один бьёт словом, а другой хуком справа. Суворов и Кащеев.       Шёл их первый год пребывания в группировке, когда попал Никита по самое нехочу. Они тогда отрабатывали кражу склада одного человечка и должен был Кащей пролезть в самое пекло, а там его менты встретили, ведь между ними крыса подставная затесалась и завертелось всё в хуёвом ключе. Крысу ту продажную загасили показательно, чтобы неповадно было скорлупе неотёсанной, а Кащея с ещё двумя братками отправили в колонию для несовершеннолетних, а после и вовсе сослали в лагеря казахские.       Вова тогда понял, что тут и закончилось его детство. Он словно и потерял разом и свою тень, и товарища. И что-то болело под рёбрами. Болело так, что слёзы позорные нагоняло. Тогда он и принял для себя, что для них с Кащеем стараться будет, пока тот на отсидке. Будет репутацию с ещё большим остервенением набивать, заглушая порывы своего сердца ноющего. Решил, что станет образцом для всех и покажет ещё, где раки зимуют.       Вспоминать это всё вслух, за будто и бесконечной дорогой в пустую хату Кащеевскую, было чуть ли не рассказыванием баек несусветных, хотя это было их реальной жизнью.       Иронично получалось.       — Адидас, сука! — взвыл старший, когда этот пьянющий дурачок чуть не упал на него, повалив на клумбу, присыпанную снегом.       — За базаром следи, — беззлобно ответил ему Вова.       Лишь настоящим чудом эти двое не упали в сугроб и не замёрзли нахуй, даже найдя силы доползти до квартирки облезшей.       Кащей теперь жил один, а его матушка отчалила к своему отцу в деревню, сказав, что не нужен ей сын-уголовник. По доброй памяти её и видел в последний раз тогда Никита.       Кинув пьяное тело на стул, сам он полез в закрома за водкой. И поставил её на стол вместе с двумя рюмками прямо перед Вовкой. А тот расплылся в пьяной улыбке и промолвил приторно сладким голоском:       — Дорогой мой Кащеюшка, хозяюшка моя, спсибо, — проглотив последнее слово он обернулся на него и откинулся спиной к стулу.       «Долбоёб», — лишь мелькнуло в голове у кудрявого.       Для них не было чем-то из ряда вон обняться крепко или назвать как-то ласково. Казалось, что после всего, через что они проползли вдвоём это было вполне привычно и обыденно. Скорешились так, что и границы давно подстёрлись.       Найдя наполовину пустую банку с огурцами и несколько шматов хлеба, он сел за стул рядом и поставил это всё на стол.       — Кушать подано, — сказав наигранно ласковым голосом, он развёл руки в стороны. — Приглашаю к столу!       — Спасибо, Никитка, — резко сделавшись серьёзным сказал Суворов, разливая по рюмкам алкашку, даже и не замечая, что чуточку пролил. Засмотрелся на глаза пьяные, что смотрели на него самого неотрывно.       — Адидас! А давай наш первый тост выпьем на брудершафт? — с резко появившимся энтузиазмом поинтересовался Кащеев. Знал, козлина, этот особый вид распития алкоголя. Услышал же новомодное слово. Пусть и пьяным был, да потрезвее, чем это недоразумение рядом сидящее, вот и вспомнилась ему эта любопытная традиция.       — А как это, на брурденшафт? — пробубнев что-то, так и не смог он выговорить это слово страшное.       — Поймёшь по ходу, значит, — резко ответил тому Никита и начал их руки переплетать. — Смотри. Ты должен вот так свою руку с моей типо держать, понял?       Все эти махинации с руками не особо были понятны плавающему мозгу Володи, но он слепо следовал за Никитой. Как и было всегда.       — Да понял я, понял, не дурак.       Ничего он не понимал, но и ладно. Чтобы рукам была свобода хоть какая-то в этой связке пришлось им обоим придвинуться ближе и едва не перед лицом друг друга грузно упасть на стол.       — Хорошо. Сейчас я скажу тост, — Никита резко перешёл на практически шёпот, — а потом мы с тобой должны одновременно выпить по рюмке, и дальше ты просто следуешь за мной, не спрашивая ничего. Договорились?       Что-то явно он темнил, то и было видно в этих огоньках в глазах бандитских и то, как они бегали всё, смотря на Адидаса. Дыхание привычно перехватывало. Казалось, что их ждала новая авантюра.       — Договорились, — более смиренно ответил Вова, уже желая поскорее выпить и закурить.       — За нас!       Кащей толкает громко тост и опрокидывает в себя стопку, следя взглядом, чтобы и друг его выпил и когда тот выпивает и морщится слегка от алкоголя, он не медлит и кладёт свою руку на чужую коленку, находя опору и тянется к чужим губам, целуя их размашисто. Прижимается к обеим, а после вбирает нижнюю, пока ладонью сжимает ногу, а из другой рюмка выпадает и оказывается лежащей на столе.       Адидас не успевает сообразить ровно нихуя, что и отражается на его замедленных действиях. Чувствует только как тепло от алкоголя или ещё чего заполоняет его всего и так хорошо становится, что он прикрывает глаза и навстречу подаётся, отвечая на поцелуй. Так обволакивает его запахом родным, что он забываясь кладёт руку на чужую шею, языком плавно проводя по верхней губе Кащея, из-за чего тот мычит в поцелуй и слегка выгибается.       Адидасу же сказали не задавать лишних вопросов, да и не до них совершенно, когда новогодняя ночь такая, сука, хорошая выдалась.