between breaths

— Как насчёт позвонить ему? — заигрывающе щебечет Ши Цинсюань, раскладывая поздний завтрак на столе. В их с братом квартире очаровательно до сих пор хранились — и докупались при необходимости — смеси для малышки и её игрушки. — Выглядишь довольным и посвежевшим. Посвежевшим, когда ты засыпаешь около четырёх утра и в абсолюте не замечаешь, как оказываешься не в чужом авто, а в гостевой спальне своего друга переодетым в домашнюю футболку, быть странно. Бесконечная напряжённость даёт о себе знать. Стрелки на часах показывают полдень. Ленивое воскресенье. — Не думаю, что это необходимо, — уклончиво отвечает Се Лянь, берясь за палочки. Этой ночью он ужинал в дорогом ресторане, открыл душу тому, кого теперь можно отнести к категории “приятный, но странный новый знакомый”. — Дорогой А-Лянь, тебя буквально принесли ко мне как самый роскошный хрусталь и ты ещё возмущён? Я бы на твоём месте хорошо подумал. Господин Хуа весьма интересный человек, хоть и немного специфический. В горле застревает лапша. Ши Цинсюань как и предполагалось надумал и придумал себе что-то. Специфичный — абстрактная характеристика. — И всё же, я не думаю, что это хорошая идея, — Се Лянь прокашливается, запивает завтрак молочным улуном и ощущает неловкость. — Я вчера оставил тебя одного, это было не совсем красиво. Извини. Цинсюань легко отмахивается, не придавая значения чужим словам. Он из тех, кто не любит черту в людях в виде “прости-извини-ябольшетакнебуду”. Янь-Янь в его руках тянется к родителю, растопырив маленькие пухлые пальчики. Очаровательно-нежная девочка, не выучившая пока ни одного цельного слова, как бы папа не болтал с ней. — Не нужно, А-Лянь. Ты заслуживаешь, чтобы тобой интересовались. Не все такие же мудаки как Цзюнь У, — на чужом имени Ши показательно морщится, складочка залегает между его бровей и вместе с голубыми патчами под глазами это кажется даже смешным. — Я не предлагаю тебе регистрироваться в Tantan, где каждый второй тип мерзкий и больше папика и разового секса ты там не получишь. Просто подумай. Се Лянь обнимает дочку, укладывая её головку на своё плечо. Он не хочет нырять в новый омут с головой. Слишком быстро. его сердце однажды выпало, изранилось о трещины горячего асфальта, пропиталось мерзко липким гудроном. его сердце расклевал могильник, потроша перикард и пресыщаясь серозной жидкостью. остатки его сердца обронила сойка-пересмешница в аокигахаре, где оно напиталось железом почвы, проросло самшитом. кусочки его сердца начали возвращаться в грудную клетку после ночи на набережной, пропитанной запахом табака. — Цинсюань, — выдерживает паузу Се Лянь. — Это неправильно. Я ещё не развёлся, будем честны, я еле свожу концы с концами и не хочу садиться на шею, мне хватило этого сполна, — учиться на своих ошибках самый действенный метод. И болезненный. — К тому же, что я могу ему дать? Се Лянь целует Янь-Янь в задний родничок — на деле прячет поджатые губы, зажмуренные глаза под упавшими прядями волос. Завтрак ощущается в желудке внезапно не как данданмянь, а так, словно по мягким стенкам ползёт сотня огромных слизней, плавно сокращая и разжимая свои мерзкие склизкие тела. Осознавать своё положение всегда неприятно: понимать, что ты жалок, понимать в один момент, что если вернуться в золотую клетку, то будет легче. Тогда будет просторная квартира, широкая постель, вкусная еда, большая ванная с множеством уходовых средств, бесконечность игрушек для дочери и нормальная кроватка с забавным мобилем над головой. Тогда всего лишь придётся потерпеть тошнотворную близость, бесконечные замечания, произносимые мягким и спокойным голосом, но приносящие боль так умело, что лучше бы это были пощёчины, тогда его заставят точно уйти с работы, тогда всего лишь придётся терпеть уродливые засосы-укусы, ноюще заживающие, синяки на бёдрах, раздирать мясистую часть щёк до крови, лишь бы не подать голос, лишь бы их — его — малышка не услышала криков и слёз своего родителя. — Даже не думай, А-Лянь, — твёрдо произносит Цинсюань, опираясь ладонями о стол и буквально нависая над сидящим другом. — Даже не думай возвращаться к этому грёбаному монстру. Как бы я тебя не любил, но если ты решишься поехать в Пекин к этому полудурку, то я лучше запру тебя в своей квартире и буду заставлять каждый день созваниваться с психологом по видеосвязи и мне будет плевать на то, сколько это будет стоить. Ты пытаешься убедить себя, что справляешься сам, но позволь помочь другим. Ты не станешь от этого слабее. Даже Хэ-сюн о тебе иногда беспокоится. Последнее, конечно, больше следствие беспокойства за Цинсюаня, что нервничал из-за близкого ему человека. Но пояснять детали не имело смысла, а выбить дурные мысли из чужой головы — вполне. — Я и не думаю, — наглая ложь, но он не умеет лгать Ши. — Просто устал и не хочу обманываться. Се Лянь отводит взгляд к окну. Шанхай уже давно гудит и лишён той ночной интимности, когда он стоял с Хуа Ченом на набережной Вайтянь, слушал шум лениво текущей Хуанпу, выворачивал нутро, словно снимая слой гноя с ноющей раны, по-детски клялся на мизинцах. Больше похоже на сон в трипе, когда Ши Цинсюань со своей дуростью откуда-то притащил самокрутки с тетрагидроканнабинолом. Тогда они проснулись на окраине Шанхая подле старой улицы Чжоуцяо и добирались обратно на метро на последние монетки юаней в карманах. Незабываемая юность, совмещаемая с хорошей учебой, но прервавшаяся смертью родителей и Цзюнь У. — Дай себе шанс. Пообещай мне, что ты сделаешь это. И дай шанс этому господину, я серьёзно. Не понравится — звони, я тут же заберу тебя, выслушаю, сыграю роль владельца квартиры, которому ты срочно понадобился. Просто попробуй, а я всегда поддержу. Мы дружим десять лет и пережили слишком много, чтобы я бросал тебя хоть в каком-то дерьме. Я помню, насколько ты стойкий и сильный, А-Лянь, хватит прятать это в себе. Чертовски настойчивый и чертовски располагающий. Се Лянь мягко улыбается, позволяя Цинсюаню принести телефон и визитку из спальни. — Я смотрю. Янь-Янь забавно мычит, словно была “за” идею своей временной нянечки. Слишком привязалась к Цин-Цину. Се Лянь снимает блокировку с телефона, пальцы немного дрожат. Он вбивает номер, перепроверяя несколько раз, словно можно было ошибиться в десяти цифрах и случайно записать не того, и случайно написать Цзюнь У. Фиксация. В WeChat он долго смотрит на чужой аккаунт. Как будто бесконечное гипнотизирование экрана смартфона может само по себе продуцировать сообщение или внезапно ему напишут сами, не зная его номера. или зная. цинсюань умалчивает ряд моментов. цинсюань тот ещё мальчик-сюрприз. — И что дальше? Я поблагодарю его за ужин и всё, — Се Лянь немногим мнётся. Пора вылезать из собственно возведённой скорлупы, перерождаться заново как птица-феникс, разбивать выстроенную стену хитобасиры. Пора возвращаться. — Просто попробуй. Если он не идиот и не трус, а я в этом уверен, всё получится. К тому же он ведь уже знает про твою ситуацию с недо-муженьком и о том, что у тебя есть очаровательная малышка, да, Янь? — Ши Цинсюань не упускает момента нежно тыкнуть девочку в кончик носа подушечкой пальца. Ему хочется семьи, ему хочется ребёнка, ему хочется рассказать Хэ Сюаню правду, но страшно, что всё разрушится, словно замок из пластинок сусального золота, рассыпающийся от дуновения ветра. — И если это его не испугало, то расслабься. Янь-Янь не крест. Се Лянь нажимает на строку ввода сообщения. Он всё ещё не понимает, чем мог очаровать такого человека. Разумно очароваться Хуа Ченом, успешным мужчиной с хорошим стилем, умением поддерживать диалог и не менее интересно рассказывать о чём-либо, способным выслушать, когда его молчание будет глубоким — иногда молчание бывает выразительнее всяких речей — и сказать со стороны как тот, кто не свидетельствовал происходящее, но знал итог прошлого. И неразумно — по его же мнению — очаровываться им самим. Малышка на руках ёрзает, пытаясь слезть. Свои первые шаги она сделала после их побега в Шанхай, упав после в руки родителя и, конечно же, ещё не понимая чужих слёз радости. Янь-Янь его крохотное счастье, осколок души, взрощенный в собственном теле. Она его часть. “Здравствуй. Это Се Лянь. Спасибо за прошедшую ночь, надеюсь, это не было для тебя обременительно”. Нажимает “отправить”, вдохнув побольше воздуха в лёгкие, словно это могло как-то помочь. Когда ты всплываешь со дна, на которое погрузился в своём быте, в последствиях жизни с Цзюнь У, не делай это резко. Кессонная болезнь приводит к смерти. Сообщение от Хуа Чена он получает ровно спустя пять глубоких вдохов, когда пищит кофемашина и ощущается терпкий запах американо. Сегодня у Ши Цинсюаня ещё гости. Слышится щелчок открытия входной двери. Акулы приплывают на запах крови, Хэ Сюань — на самый горький и насыщенный кофе. **** Экран ноутбука плавно меркнет, завершая работу. Две дистанционные лекции и один семинар — нелегко, слизистую глаз немного жгло. Его счастье, что позволили вести в подобном формате как преподавателю не с одной научной работой, а студенты лояльно относились, если малышка Янь влезала случайно в кадр, желая получить внимание родителя. Стоило взять перерыв. Из открытого окна свежий воздух практически не ощущался — соседний дом был чуть ли не впритык и это всегда создавало некоторый дискомфорт. Коробка на коробке. Утопающий в самом себе муравейник. Район, выедающий свою нутро, словно асцидия. На телефоне мелькнуло несколько сообщений около получаса назад, но Се Лянь не поддавался соблазну, даже если ответить хотелось как можно скорее. Переписка с Хуа Ченом превратилась в бесконечный поток слов, голосовых, мелькавших изредка видео, забавных фотографий чужой собаки — грозный доберман выглядел таким дурашливым мальчиком. Что-то теплое и непривычное пекло в груди. Се Лянь убеждает себя: не расслабляйся, не поддавайся, не опьяняйся. Одного раза хватило. Больше нельзя ошибаться, бежать дальше будет некуда, собирать вновь всю свою жизнь в уродливый жёлтый чемодан, покупать билеты и мчаться черт знает куда. Хоть беженцем по морю, которое никогда не замёрзнет и не позволит ему стать тем самым парнем из Назарета. И все равно нарощенная скорлупа даёт первую крохотную трещину. не привязывайся. не пускай корни в эту почву. не расцветай. На экране телефона высвечивается краткое и заставляющее на момент перестать дышать: “Как насчет небольшого свидания на выходных? Вместе с твоей малышкой, конечно же”. Можно было написать “встретиться”, можно было написать “увидеться”, можно было написать “пересечься”, Се Лянь знал тонкость слов, ощутимо воспринимая различие в каждом тоне, иероглифе и сочетании - это было то, чем он жил и с чем он работал. И сомневался, что такой человек как Хуа Чен был лишен способности не понимать подобную разницу. Се Лянь глупо смотрит в экран несколько минут. Ощущает себя немного рыбой-шаром, надувающейся, когда встречает опасность. Но сейчас бояться было нечего. Он неловко пересылает сообщение Ши Цинсюаню, получая голосовое с “господинебесаидиконечноже” и обреченным стоном на фоне. Словно мать, что одобряет выбор своего ребёнка и благословляет. И совсем немного сватает. Нужно было ответить. Нужно подобрать правильные слова. Вдох-выдох, между которыми в голове одурительно пусто. Вдох-выдох, как учил его Цинсюань, когда паника начинает сжимать тело тисками. больше он не оступится. — Мы пойдём скоро гулять в новое место, малышка. И Янь-Янь довольно шлёпает ладошками о колени, болтая что-то радостное на детском языке. Янь-Янь много не понимает, глядя огромными глазами на мир, заключавшийся в удушливой однушке, дороге до рынка и маркета, квартире братьев Ши. Се Лянь ощущает себя порой ужасным родителем: не может дать дочери многого, сковав себя тревогой, посадив себя на цепь, пресыщенную вольфрамом, когда-то отношениями с Цзюнь У, однако не будь которых, не родилась бы его чудесная девчушка. Когда он принимает решение ответить согласием, то ощущается, словно где-то родилась сверхновая звезда. Он же не связан с Цзюнь У, не окажется так, что вместо Хуа Чена окажется его бывший супруг, не стоит придумывать тысячу несуществующих развилок ситуации, которая ещё даже потенциально не произошла. — Я всегда буду рядом, — нежно говорил тогда Цзюнь У, что голос выворачивал нутро наизнанку. — Ты всегда будешь под моим боком, — ласково нарекал тогда Цзюнь У, что голос приносил чувство удушья. — Мы всегда будем вместе, — трепетно обещал тогда Цзюнь У, что голос выбивал почву из-под ног. Середина дня субботы, Хуа Чен обещает подъехать и забрать, отвезти в городской парк — и там точно есть несколько детских площадок — и, конечно же, не забыть покормить, рядом был неплохой ресторан с итальянской кухней. Неплохой в понимании этого человека относится к категории “без звезды мишлен”? Се Лянь неловко улыбается. Бери, пока дают — учит его Ши Цинсюань. Протягивай руки к Церберу, но смотри, чтобы одна из пастей не схватила тебя, утянув в царство мёртвых Аида — учит его опыт. он позволяет себе отпустить ситуацию. две недели назад они стояли бок о бок на набережной вайтянь, а после их связывал исключительно интернет. шанхай — огромный муравейник, но даже его можно пересечь. и хуа чен решается. Когда у тебя за душой ничего, ты живешь в бедном районе, в однушке-коробке и с ребёнком от другого мужчины, то построить личную жизнь немного сложно. Се Лянь не отчаивался — он изначально поставил на этом крест, чтобы не обжигаться и не попасть в новый капкан. И внезапно немногим отходит от своих обетов. Он попробует. Март должен пахнуть лиственницами и девичьими деревьями. В Цинпу ощущаются только сточные воды и удушливое сочетание с открытого рынка из заветрившихся морепродуктов и смеси запахов уличных забегаловок с прогорклым маслом и скребущими по стенкам тараканами. Хуа Чен с его машиной будет смотреться вычурно, ярким пятном, как кровь на шее обезглавленного младенца на грязном полотне “Сатурн, пожирающий своего сына”. Неестественно, неправильно. Март в Шанхае ещё не согрет солнцем. Се Лянь одевает малышку, собирает волосы в дурашливую пальмочку-хвостик на затылке, яркая береточка с цветочками аккуратно смотрится на маленькой головке с огромными глазами. Такими же, как у Се Ляня. Его девочка. Извечный тренч расстегнут на несколько верхних пуговиц, ворот свитера прячет шею — привычка после Цзюнь У, любившего фиксировать за шею до удушья и синих следов от пальцев, словно оставляя проклятые метки. Вечно закрытый, словно монах, сокрывший своё тело от чужих взглядов, щупающих насквозь, проходящихся под кожей по перекатам мышц, натянутым сухожилиям, мягким колеблющимся лёгким, сбито бьющимся сердцем — то, что от него осталось. Телефон тихо пиликает, наверху темного экрана мелькает полоска оповещения о сообщении из WeChat. Се Ляню безумно неловко: обшарпанная пятиэтажка с облупленной краской, отвратительные соседи и разбитый район. Он привык, ко всему привыкаешь, лишь бы выжить. Квартира родителей и золотая клетка Цзюнь У остались в прошлом — крутись как хочешь, ты самостоятельная единица, даже если за твоей спиной есть те, кто поддержат твоё падающее тело от изнеможения. В лифте с прогулочной коляской узко и неудобно, но носить малышку на руках продолжительное время безумно тяжело, а надолго ходить её ещё не хватает — с каждым днём всё увереннее, с каждым днём она всё сильнее и крепче, с каждым днём нужно дальше бежать от убогой жизни. Се Лянь мог бы жить так один, себя не жалко, но не с ребёнком, но не с ответственностью, которую он добровольно водрузил на себя — он не Атлант с бременем “держателя неба”. Хуа Чен лениво их ждёт, опирается бедром о капот автомобиля, руки сложены на груди. Действительно яркое красное пятно на грязном фоне выцветшего района, мерзко гудящего муравейника. Се Лянь слабо улыбается, словно здесь может быть уютно человеку, наверняка живущему в Пудуне, как и Ши Цинсюань. Разное положение, разные взаимоотношения. когда-то се лянь тоже жил. его золотая клетка была очаровательно красивой и в то же время мёртвой: слишком белой, слишком неуютной, слишком похожей на мягкую комнату в психиатрическом диспансере. в таком месте легко начать сходить с ума. главное не перепутать витаминки с таблетками талидомида. — Здравствуй, — на губах приятная улыбка, плавный приветственный взмах рукой. И ни капли отвращения, которое боялся увидеть Се Лянь. — Я же говорил, что Янь чудесная малышка. Такая же красивая, как и её папа. Янь-Янь забавно смеется, болтая ножками — безбожно доверчивый ребёнок, который даже радостно тянулся к Хэ Сюаню, стойко терпящему отдавленные ноги, разворошенный хвост волос от выдернутых цзи и немного слюней. Ребёнок, что сумел очаровать всех, кроме собственного отца в чёртовом Пекине. — Я уберу коляску в багажник, садитесь. В машине всё тот же запах смеси бергамотового и древесного. Малышка угнездилась на коленях Се Ляня. В кармане тренча бутылочка со смесью. Естественно кормить на улице неловко. Даже Цзюнь У говорил делать это не на его глазах дома. Словно постыдный акт. навязывать сотни комплексов. взращивать под себя. “сидеть, хороший, послушный мальчик, команду голос не давали”. — Как лекции? — вопрос ненавязчивый. Хуа Чен пристегивается, заводит машину и плавно трогается. Такие автомобили явно не созданы для мягкой езды по городу. Однажды Се Ляню это покажут. — Выглядишь немного уставшим. Легко помнил чужое расписание, не звонил в моменты занятий и дневного сна малышки, стабильное “доброеутроспокойнойночи”, скидывал фотографии Эмина с забавными подписями, не переступал грань дозволенного, понимая, где изранено чужое нутро. Слишком располагал. дьявол кроется в деталях. — Немного. Всё в порядке. Надеюсь, тебя не затруднило добраться сюда, район немного запутанный, — в голосе Се Лянь лёгкая неловкость. Немного — мягко сказано про этот кишащий муравейник. Немного — не то, что подходит, но жаловаться он не привык. Из динамиков тихо слышится что-то из композиций Элтона Джона на уровне создать приятную атмосферу, но не испугать малышку в новой обстановке. Цинпу постепенно остаётся позади. И начинает пахнуть действительно мартом — лиственницами и девичьими деревьями. Весна постепенно расцветает и становится легче. С побега прошло практически семь месяцев, Се Лянь постепенно выдыхает, учится вновь доверять и вливается в жизнь. росток постепенно пускает корни. ветер ласково треплет его стебелек. взрасти до секвойядендрона. Дневной Шанхай в субботу во всю шумит: музыка, толпы школьников и впустую бродящих людей, ранние пьяницы и уличная реклама. Всё стабильно. Привычные пробки выходного дня и гоняющие байкеры — эгоистичное хаотичное движение, легко ведущее к аварии, но привычно обывательское. И словно не было нескольких убогих лет в Пекине. В глубине Парка Века играет живая музыка. Се Лянь сажает аккуратно малышку в коляску, поправляя ремешки. Солнце мягко бликует, обнажаясь из-за кучерявых облаков, и внутри что-то медленно распускается. Когда-то он выбирался сюда с родителями, но родителей больше нет, но нужно навестить их урны с прахом на кладбище впервые за столько лет. В груди что-то щемит. — Пойдём? — мягко зовёт Хуа Чен, блокируя машину с брелка и пристраиваясь рядом ровно в чужой медленный шаг. Цветут первые деревья и слабо начинает пахнуть вишней. Се Лянь вырывается из ностальгии, кивает головой и ступает с коляской, плавно везя малышку. В Цинпу дороги избито-израненные, здесь плечи впервые за долгое время не болят. Словно ещё одно снятие груза. — Здесь действительно приятно, кажется, последний раз тут я был ещё школьником, — делится Се Лянь. Изменения есть прогресс, из стагнации необходимо вырываться. Не давиться сбитой тревогой и удушьем убогой квартиры. — Как раз было цветение вишни, мы брали плед и приходили рано утром, когда погода была зябкой. Матушка тогда всё пыталась научиться готовить, но что она, что я немного обделены этим талантом. — Надеюсь, это место не погрузит тебя в большую печаль. Хотя я бы попробовал то, что ты готовишь. Удивишь меня однажды? печаль будет длиться вечно — завещал ван гог. цикличность поддаётся разрушению. Собирать израненное сердце по кусочкам — все равно, что собирать набор пазлов с изображением “Красного квадрата”. Начинать с краёв, словно запуская процесс заживления ноющей дыры-пустоты в груди, а после подбирать части-осколочки. Высоко ценимое кинцуги. Затеряться в потоке таких же посетителей парка легко. Хуа Чен покупает им кофе — ” это всего лишь угощение, к тому же я тебя пригласил” — и раф со вкусом бананового пирога приятно согревает горло. И в голове неожиданно появляется мысль: со стороны они похожи на самую обычную семью, нормальную семью, что вышла прогуляться на выходных вместе с ребёнком и провести время с друг другом. Цзюнь У не любил гулять так вместе — его хватило на пару таких выходов в парке недалеко от дома и ощущалось, что с каждым разом градус неприязни, что к дочери, что к нему как к мужу возрастал — Се Лянь долго старался, долго был подвержен острой привязанности, стерпится-слюбится, но не случилось. Пекин в тысяче километров, градус страха к супругу падает, словно ещё немного и он сам обратится за разводом. Не сомневался, что Цзюнь У было с кем развлечься за эти месяцы без придумывания оправданий и сахарного: “Неужели ты не доверяешь мне, любовь моя? Это так больно, подумай над своими словами”. Выворачивать всё наизнанку и перекраивать под себя его любимое хобби. Ветер плавно срывает неокрепшие лепестки магнолии, путая их между длинными прядями волос Се Ляня. Он немногим ёжится от порыва, останавливаясь, чтобы проверить Янь-Янь, любившую, как и все дети, тянуть в рот всё подряд. Если бы у Хуа Чена могло остановиться сердце, то на несколько секунд эта жалкая мышца перестала бы разгонять горячую кровь по телу. Господь, облачённый в самые изысканные цветы. Тот, кому можно бесконечно молиться. — Знаешь, есть легенда про магнолию: словно это сердца ста девушек, убитых разбойниками, а с каждой срубленной от злости ими ветки вырастало новое дерево, — не то, что могло звучать романтично, но то, что заинтересовывало своей сутью. Крохотный символизм. И Хуа Чен касается чужих волос, убирая светло розовые лепестки, осторожное еле ощутимое движение, преисполненное чем-то трепетным: он не достоин касаться, он не может дотрагиваться до того, кто изранен, но скрывает боль за яркой улыбкой и нежным смехом. Даже нести его после ночного свидания было грешно — слишком близко, слишком откровенно, позволить себе лишнее как акт заботы такое себе оправдание. И всё ещё сохранившееся эфемерное ощущение. Потаённое желание обладать. — Звучит немного печально, но мне нравятся сады и парки, усеянные цветами. И у Янь нет аллергии, — в голосе Се Ляня всегда сквозить что-то нежное, когда он говорит о дочери, даже если было нелегко, даже если детский плач изводил его, а количество часов сна уменьшалось в геометрической прогрессии, даже если в этом был акт самопожертвования, скрытый оптимистичной личиной, говорящей “не переживайте за меня”. — Прошлым летом в августе Цинсюань делал для малышки венки в парке рядом, первое время я жил у него, сейчас изредка гощу, но не хочу отягощать, в конце концов, у него своя личная жизнь и работа. Это нечестно. Нравятся цветы. Ещё одна маленькая деталь, которую запоминает Хуа Чен. Перелив детского смеха, живая музыка, шелест ветра и тихие беседы посетителей. Улыбка Се Ляня искренне тёплая, без роли маски сокрытия боли. Он вдыхает полной грудью мартовский воздух, первое цветение опьяняет и заставляет распускаться что-то внутри сердца, запуская работу бесконечно бьющейся мышцы заново, будто от разряда дефибриллятора. — Если твои друзья тебе рады, есть ли смысл отказываться? Ты не становишься слабее от этого. Ши Цинсюань говорил схожее, не считая его открытую манерность и фоновое шикание на присутствующего в редкие моменты Хэ Сюаня, что не скупился на острые фразы - не мог иначе. Ши Цинсюань слишком много его спасал, нужно принимать помощь, нужно уметь принимать любовь и отдавать её в ответ, насколько позволяет оставшийся ошметок некогда чувственного сердца, преисполненного оптимизмом и толикой наивности. — Может быть, и всё же, это немного сложно, я могу справиться и так, — Се Лянь произносит это всё так же мягко, поворачивая голову на Хуа Чена. Но глаза — нагота души, вскрывают то, что прячется. можешь справиться. но еле справляешься с этой жизнью. но бывает и хуже. и будет. Столь открыто помогать Се Ляню сейчас бессмысленно — замкнётся внутри себя, воспримет, словно его покупают, снова пытаются запереть в золотой клетке, не дав взлететь самостоятельно. Во всём есть мера, всему есть предел. Бессмысленно бесконечно обсуждать страдания и тягость жизни, когда от них и без того тошнит до вечного ощущения спазма желудка. Ему не нужна жалость, но было нужно плечо, на которое можно было опереться, когда дыхание сбивалось, а ноги подкашивались от невыносимой усталости. На детской площадке Се Лянь садит Янь-Янь на качели для малышей, позволяя сделать ей несколько шагов, поддерживаясь родителем под руки — ещё успеет получить десяток ран и набить шрамы на коленках. Хуа Чен вопросительно кивает, словно спрашивая разрешение — ответная улыбка теплит и без того опожаренное сердце. Он осторожно качает девочку и во взгляде чужом видится трепет. Внутри себя словно было бесконечное ожидание увидеть отвращение и неприятие. Се Лянь его старше, у него ребёнок, сотня проблем и стойкое желание выбраться из дерьма, лишь однажды перебившееся отчаянной попыткой умертвить себя, чуть не сделав могилой убогую квартиру. Тогда бы сотня жирных мух расплодилась по нескольким этажам, забив все щели, тогда бы трупная жидкость могла протечь к соседям снизу, оставляя уродливые пятна на потолке, тогда бы Янь-Янь последовала за ним, отцом, что решил за двоих суть жизни. Се Лянь немного не удачлив, но чем дальше Цзюнь У во временном пространстве и на физическом расстоянии, тем меньше с каждым днём ощущаются тиски ошейника, что сдавливал шею несколько лет в Пекине и немного до. словно хуан пабло из “туннеля”, которого влекла не сама женщина, а одержимость тем, что она не сказала и не сделала. Но отвращения не было. Видеть принятие непривычно. Се Лянь не искал отношений после побега, но прекрасно знал, что наличие ребёнка — точка преткновения, краеугольный камень и то, зачем следует отрицание. Но сейчас, смотря на Хуа Чена, что плавно раскачивал малышку на качели и негромко болтал с ней о том, что их окружало: смотри, это между каменной плитки пробиваются ростки травы, а вдали шумит лещина, а твоего папу осыпали сегодня лепестки магнолии. Даже если малышке было далеко до понимания и она не могла целостно сложить звуки в слова, беседы с ней безумно важны, и альфа говорил с ней, увлекая своим голосом. Это было свидание, безбожно нетипичное и непривычное. И в то же время создавалось лёгкое ощущение семейности. Се Лянь наставляет себя: не обманывайся, не очаровывайся, не поддавайся, но сердце бьётся подстреленной птицей. — Кажется, ты ей нравишься, — подмечает Се Лянь, даже если эта малышка очаровывалась каждым, тянясь познавать мир. — Надо же, считай, для меня это первый опыт. Младших или детей у меня не было, — пояснение Хуа Чена даёт какую-то толику надежды внутри. Были ли у него до этого серьёзные отношения, брак? Двадцать семь лет несут за собой определённый опыт. Но спрашивать в лицо кажется неуместным. — Она выглядит такой хрупкой, немного переживаю, что уроню её. Когда малышка начинает плакать и пухлое личико краснеет от напряжения, Се Лянь поджимает губы, нет, она не портила их прогулку, но ребёнок это сложно. Но после того, что произошло, быть готовым к выстрелу в спину нормально. Янь-Янь успокаивается только когда родитель берёт её на руки и начинает кормить смесью. Детский плач это чёртова естественность, но естественность которая легко раздражала практически всех. Детки — цветы жизни только в личном цветнике каждого. — Ты сам не проголодался? — вопрос звучит спокойно и настолько гармонично, что Се Лянь немногим теряется. Он смотрит на Хуа Чена, но выражения чужого лица всё такое же мягкое, как и в первую встречу, словно он был монахом в дзене. Или кем-то в духе знакомых хиппи Цинсюаня на травке, но вероятность этого могла быть даже отрицательной в своей невозможности. — Нет, спасибо, но я помню о твоём предложении, — в конце концов, бери пока дают, протягивай руки к Церберу, но смотри, чтобы одна из пастей не схватила тебя. По дороге к озеру Хуа Чен осторожно делает с малышкой несколько шагов, держа за руки, подошва её ботиночек забавно светится от каждого шага. Се Лянь когда-то купил на вырост, просто очаровавшись, Цзюнь У назвал это бесполезной тратой денег на мусор и обещал выкинуть приобретённое убожество. Убожество прекрасно смотрелось на девочке и вызывало немного умиления. Десяток шагов и маленькая пауза, чтобы отдохнуть. Даже если путь растягивается из-за этого на полчаса вместо десяти минут и под конец Янь-Янь немного капризничает от усталости, ощущается уют и время скрашивает негромкая беседа о том, оправдан ли выстрел из ружья в голову самому себе Хемингуэем и концепт “искусство не обязано выполнять задачи восстановления — как не обязано быть красивым или нравственным”. От озера веет лёгкой прохладой, гогочат утки-мандаринки, хлопая крыльями по воде. Внутри расцветает умиротворение. Янь-Янь балуется на руках Хуа Чена, тяня пальчики к украшениям и дёргая за волосы. Се Лянь вспоминает, звали ли его на свидания раньше, кроме неловких встреч-попыток в начале средней школы — всё закончилось походом на неудачный второсортный фильм — и на первом курсе он прождал странного пригласившего парня больше часа, успев вымокнуть под ливнем и стать объектом насмешек тех, кто придумал это сумасшествие. О Цзюнь У и речи не шло, его намерения вечно были окутаны дымкой, тонким лебезением и умелыми манипуляциями во имя приращения-приручения к себе. — Спасибо, что позвал, — признается Се Лянь, садясь на лавочку и вытягивая ноги. От влаги в воздухе волосы немного кудрявятся и это очаровательная деталь в его внешности. — Тебе нужно было развеяться, а мне хотелось с тобой увидеться, как и познакомиться с твоим ангелком, — и между словами нет нелепой паузы, словно дополнения ради уточнения. Исключительная искренность, Хуа Чен всё ещё держит малышку на руках, что успела упасть в дрёму на свежем воздухе. И в этом чувствовалась некая естественность, нормальность, словно так и должно быть. — Стоит почаще вырывать тебя из дома, если ты, конечно, не будешь против. Не будет. На щеках появляется лёгкий здоровый румянец, дыра в груди продолжает медленно затягиваться. Однажды он окончательно расцветёт, даже слива цвела зимой под тяжестью снега. — Не против, — Се Лянь расслабленно смотрит на своего собеседника, лениво повернув голову. Мандаринки всё ещё плескались в озере, солнце отражалось и бликовало. — Знаешь, мне нравится представлять, что боль расходится, как круги на воде. С каждым разом меньше и меньше. — Однажды настанет штиль, даже в Тихом океане наступает безветрие и спокойствие. А временный шторм утопит всех, кто причинил тебе боль. всё наладится и всё будет хорошо — бессмысленное успокоение и слишком дотошно вежливо-пустое. время сведёт твоих врагов в могилу — имеющее конкретику и цель, укреплённое надеждой. В этот раз на приглашение поужинать в ресторане Се Лянь соглашается с меньшим стеснением. Два глубоких вдоха и паническая атака не наступает. **** Кажется, что всё налаживается. Начинается новый семестр, новые студенты, на выходных он больше не боится выбираться к Ши Цинсюаню — паника встретить бывшего супруга постепенно растворяется, ощущается ничтожной недоказанной кварковой звездой во вселенной — и видеться с Хуа Ченом, раскрывающим Шанхай для него с другой стороны, соглашаясь брать с собой Янь-Янь и привыкать к присутствию нового человека в жизни её родителя. Раньше не существовало ни понедельников, ни воскресений, лишь краткие вспышки из появления друзей, ощущение удушья от нарастающей тревоги, когда всё окружающее было спокойно. Раньше был ком дней, сейчас же ощущается каждый час, дифференцируется каждая минута. Заканчивающийся март расцветает и живое начинает расцветать внутри Се Ляня. его сердце однажды выпало, изранилось о трещины горячего асфальта, пропиталось мерзко липким гудроном. его сердце расклевал могильник, потроша перикард и пресыщаясь серозной жидкостью. остатки его сердца обронила сойка-пересмешница в аокигахаре, где оно напиталось железом почвы, проросло самшитом. кусочки его сердца начали возвращаться в грудную клетку после ночи на набережной, пропитанной запахом табака. его сердце начинает биться чаще, когда он видит мягкую улыбку хуа чена, когда слышит его смех, когда говорит с ним, прижав телефон плечом к уху, готовя скромный ужин или кормя дочку. его сердце нарастает, восстанавливаясь по кардиомиоциту, когда в начале встречи каждый раз преподносится букет цветов, в этой квартире нет вазы и роскошные цветы смотрятся немного нелепо в потрескавшейся огромной кружке для чая. так зарождалась новая жизнь. Вечером пятницы Се Лянь играет с малышкой, укачивает, рассказывая новую сказку, телефон на беззвучном, ноутбук тихо гудит в углу обеденного-рабочего стола. Сейчас Янь-Янь уснёт и можно будет уделить немного времени, чтобы ответить Хуа Чену. И всё будет хорошо, и всё будет спокойно, как он привык. к хорошему быстро привыкаешь. Только на экране телефона высвечивается сообщение от незнакомого номера, только сердце резко охватывает тревога, надрывая и треская собой мелкие сосуды, оплетающие бьющуюся мышцу. “Надеюсь, тебе понравится этот подарок, мой дорогой А-Лянь. Возвращайся в Пекин, я уже успел соскучиться по тебе”. Мой дорогой А-Лянь — сахарно-скрипящее обращение, которое позволял себе только Цзюнь У, когда он корил Се Ляня, умело взращивая в нём чувство вины за то, что считалось неправильным, и внушенная вина бархатным спокойным голосом как никогда эффективно перекраивала чужую стойкость, заставляя поддаваться с каждым разом всё сильнее и сильнее. Мой дорогой А-Лянь — сахарно-скрипящее обращение, снившееся в кошмарах после побега в Шанхай. Голос во сне был таким реальным, обманчиво зовущим обратно в Пекин, в золотую клетку, только ошейник не был из золота. Такие поддаются коррозии, врастают в плоть, заражают кровь. Мой дорогой А-Лянь — сахарно-скрипящее обращение, звучащее удушающим проклятием, грохочущим эхом прошлого, внезапно оглушающим словно резким тупым ударом по затылку. Вой из ада доносился не из пробуренной сверхглубокой скважины, он звучал бархатным голосом напрямую из Пекина. Паника подступает к горлу привкусом желчи, сковывая возможность сделать нормальный вдох. Цзюнь У молчал полгода, был фоновым страхом, нежели действительной реальностью — был заблокирован в каждой социальной сети, лишь в директе инстаграма от него был поток иллюзорно беспокойных сообщений, всего лишь в месте, где Се Лянь забыл добавить того в чёрный список. Новая сим-карта, зарегистрированная на Ши Цинсюаня не должна была быть найдена. Но убогое сообщение никуда не исчезло ни через секунду, ни через несколько минут. На экране ноутбука во вкладке с почтой мелькает оповещение о новом письме, Се Лянь просто не обращал внимания, увлекшись дочкой. Во рту неприятно пересыхает до ощущения несуществующей песочной крошки. Очередная рассылка или запоздало сданное домашнее задание кого-то из студентов? Обрывки текста нелепо складываются в бессвязное нечто, неспособное целостно прочитаться. …мы сожалеем… …ваше увольнение… …жалоба от… …сокращение… …приятно было сотрудничать… …всего хорошего… Иероглифы рябят перед глазами плывущими пикселями, словно подделка, дурацкая шутка, нелепый обман от Цзюнь У. Работа, которая оживляла его в Пекине хоть на немного и помогала выживать себе и дочери в Шанхае внезапно оказывается утерянной. Самый мерзкий подарок, который можно было преподнести, когда в тысяче километров в золотой клетке было всё и не нужно было выживать физически, но можно было рассыпаться на осколки морально, но можно было изранить сердце, что собиралось по клеточке, вновь. Коробка из четырех стен начинает давить, словно пространство сужается дурацкой ловушкой из фильмов про египетские пирамиды, воздух резко становится спёртым и не может пройти дальше носоглотки — в лёгких начинает покалывающе ныть. Вдох-выдох, которым учил Ши Цинсюань больше не работают, процесс застревает где-то между. Крошка Янь сладко сопит, не зная, что в голове её отца рой из тысячи мыслей и одновременно ничего. Он думал, что спасён, что время разлучит их как фактор, за которым последует спокойный развод без претензий — Се Ляню от супруга ничего не нужно, а Цзюнь У не нужна дочь. Всё сходилось до одного момента. Момента, когда дыра в груди начинает процесс зарастания, а сердечная мышца медленно регенерирует по кусочкам. словно монстр, что долго выслеживал свою жертву и резко напал, желая перекусить острыми клыками шею со звонким хрустом от позвонков. Коленями Се Лянь ударяется о пол, неровно падая. Боль не отрезвляет, процесс паники и дереализация уже запущены. Штиль, к которому он долго шёл, внезапно прервался смертоносным тайфуном. Что он мог теперь сделать? Глаза отвратительно жжёт от невозможности сомкнуть — ужас мерзко застывает, зрачки расширены, вынужденные слёзы выступают в уголках век. Стабильность, только обрёвшая почву, пустившая корни, внезапно оказывается раздроблена одним лёгким действием. Цзюнь У имел свой вес в обществе, мог влиять, всё ещё оставался супругом Се Ляня и помнил, куда можно ударить, чтобы боль и самоненависть в раз достигали апогея. Нельзя думать о развилке между бельевой верёвкой и толстым шнуром от переходника, но тело теряет ощущение реальности, выворачиваясь эфемерно костями наизнанку. словно сотни лезвий пронзили тело разом, разрывая нежную плоть. горло отравленно жжёт привкусом кислоты и металла. голова ощущается чёртовым астероидом, что входит в атмосферу земли и будет опожарен с минуты на минуту. Это наверняка ошибка, но таких ошибок не бывает, но Цзюнь У молчал слишком долго, и продолжительности этого затишья хватало, чтобы враз разодрать всё хлипкое живое. Се Лянь неровно берётся за телефон, чуть не роняя из рук экраном вниз, судорога сводила каждую мышцу, конечности безбожно тряслись. Он не сможет сейчас один, он эгоистично нуждается в помощи, в которой его выдернут обратно в реальность, заберут на время из квартиры, которая до сих иллюзорно уменьшается в размерах и скоро поглотит его тело. спаситеспаситеспасите. Се Лянь дрожаще открывает список контактов — всего лишь несколько номеров самых близких людей. Нужно позвонить Ши Цинсюаню, он наверняка не спит, нужно просто позвонить Ши Цинсюаню, выслушать несколько гудков, что соединят один конец города с другим, попросить приехать или хотя бы поговорить с ним. Нужно просто суметь уловить край реальности. Се Лянь пытается вдохнуть, ощущая, как рёбра сдавливают мягкие лёгкие. он ошибается номером.