В тихом омуте Тимы водятся

I

      Тим замедляет Стаха в сенях и просит подождать. Он останавливается, удерживая горячую руку. Закрывает глаза. Тим никогда не общался с чужими людьми… Он обычно удирает, как дикий зверь, а не подходит поближе, чтобы познакомиться…       Стах оборачивается на него. И говорит:       — Ты можешь отказаться… и подняться на чердак.       Тим отрицательно мотает головой. Может, он не хочет… «чтобы всё время было страшно».       Стах открывает дверь. Пропускает Тима вперед, в тепло. Помогает повесить куртку, поставить ботинки. Тихо говорит с ним, и бабушка выходит, чтобы посмотреть.       Стах застывает. И отвечает на ее молчание:       — Привет.       Он оборачивается на Тима. Обхватившего пальцами запястье левой руки — Тим скручивает, скручивает пальцы вокруг, поверх рукава. Почти панически. Смотрит куда-то вниз, отступив ближе к Стаху.       — Это Тиша…       Только он очень напуганный…       Стах говорит мягче и глуше, потому что — Тиму:       — Это моя бабушка. Антонина Петровна.       Стах касается прямой напряженной спины, и Тим отмирает. Кивает на вопрос «Пойдешь мыть руки?». Стах провожает его мимо бабушки — застывшей. Заводит Тима в ванную из прихожей, чуть прикрывает за ним дверь.       Стах говорит две вещи:       — Он немой и ему жутко быть в гостях.       Бабушка окончательно теряется.       Стах входит в положение:       — Я знаю, что это внезапно… Мы это не планировали, просто получилось… Чтобы я больше не бегал молча…

II

      Стах заходит в ванную. Тим держит руки под водой. Он очень грустный и взволнованный. Гнет черные брови. Стах запирает дверь, делает ближе шаг и обнимает его со спины. Наблюдает за ним в зеркало. Тим закрывает глаза и подается назад. И Стах его целует. Сначала в щеку, потом в шею — благодарно.       Тим немного улыбается, сжавшись, и просит рукой: отодвинься. Он вдруг смущенный.       Стах веселеет:       — Чего?       Но послушно отстраняется.       Моет тоже руки. Потом отступает, когда Тим целует в губы. Стах чмокает в ответ шутливо. И смеется:       — Ты мне мстить решил? Не мсти.       Но Тим снова целует Стаха, чуть прикусив ему нижнюю губу. И Стах опускает голову, уворачивается. И шепотом просит:       — Всё, кот, отстань. А то мы так не выйдем…       Тим тяжело вздыхает, потому что в итоге всё равно выйдут. И смотрит на губы Стаха с тоской. И на всего Стаха тоже. И чуть царапает пальцами, и держит расстояние почти скорбно. Стах расплывается как дурак. На безмолвно размурчавшегося Тима.       Уже на выходе Стах ловит Тима за руку. Не знает, как сказать, насколько это важно и насколько ценит.       Пытается. Но получается одно:       — Спасибо, кот…

III

      Бабушка не выскажет. Даже если Стах надеется. Он думает: накажут — станет проще.       Он не знает, что, когда она заходит в кухню после разговора с ним, что-то случается — между ней и дедушкой — из-за всего одной фразы:       — Сташа привел друга…       Дедушка меняется в лице. Они простили бы за один этот факт всю тишину.       Стаху шестнадцать. На вопросы о друзьях он отвечал: «Это не для меня», «Неинтересно», «Я лучше почитаю», «Да я скорее заведу собаку» и «Вокруг одни пропащие». Последнее звучало тем чаще, чем старше он становился. Он словно бунтовал — против общения вообще. Они переживали, что он слишком независимый и отстраненный, что он идет вперед, не оборачиваясь на других.       И вдруг у него кто-то появляется. И он скрывает. А потом вот так приводит…       Кого-то тихого, и скромного, и хрупкого, а еще нелюдимого — очевиднее, чем Стах. А Тим к тому же поневоле молчит… Заходит в комнату, не зная, куда прятать взгляд, руки, всего себя.       И вечно суетливый Стах с ним медлит. Изучает взглядом: как он? Всё ли у него в порядке?       И вечно громкий, он вполголоса с ним говорит. И говорит про дедушку:       — А это местный мастер на все руки, Василий Степанович, — и усмехается. Потом поднимает взгляд — с надеждой на что-то хорошее: — Знакомься, деда, это Тиша.       Дедушка привстает, чтобы подать руку.       — А полным как звать? Тихон, что ли?       Стах отвечает:       — Тимофей.       — Тимофей?       Тим поднимает взгляд — на свое имя, переспрошенное. Дедушка держит руку перед ним в приветствии, а Тим стесняется пожать, теряется и рассеянно размыкает губы. И, помедлив, выждав почти трагическую паузу, хватается за грубую ладонь тонкими своими пальцами. На фоне чужой кожи — белыми, как воск. Отпускает и застывает.       Стах отодвигает Тиму стул, как девушке. Тим садится бледный и прямой. Он всего страшится. Даже этого предложенного стула. И не держит зрительный контакт.       Бабушка спрашивает: что он будет, что он вообще ест? Она предлагает разное, и чай, и кофе, и первое, и второе, и даже «десерты».       Она не задает вопросов: как познакомились и как общаетесь?       Она не лезет к Тиму в душу с интересом: как он живет и с кем; где учится, чем занимается?       Стах может рассказать про него важное:       — Тиша мне корабль подарил. Мы собирали пару дней. Такой… гордый фрегат.       Тим тянет уголок губ — и оттаивает. Когда карие глаза — такие же, как и у Стаха, хитрые — глаза его дедушки загораются в ответ. И всё становится почти терпимым, почти даже… обычным. Словно Тим — обычный, словно может прийти в гости, словно может тут сидеть, как все.       — А ты что Тиму подарил?       — Ночник. Я сделал сам. Он типа волны проецирует. Воду. Тим тоже плавает, как я. Мы не поделили омут прошлым летом.       Тим слушает внимательно: не выболтает ли Стах лишнего? Но Стах привык, что лишнего — нельзя. И у него так складно получается: почти всё правда, только без деталей. Скучная история, понятная. Тривиальная.       — Тиша с людьми не сходится. Книг насоветовал.       И Тима спрашивают вдруг, втягивают в диалог:       — Каких?       Стах отвечает, даже не моргнув, что:       — Современных.       — Сташа… — бабушка пугается: что с внуком?       А он хмыкает.       И она интересуется о чем-то, что когда-то стало маленьким мостом — не первым, но серьезным — между Тимом и Стахом:       — Что вы читаете?       А Тим из последнего читал не «стыдное», а классику. Его, Стаха, фантастику. Стругацких с Лемом. Он может поделиться. Стах словно сделал так, чтобы Тим мог чем-то делиться.       И вдруг мир Тима — он даже не понимает как — становится немного осязаемей и тверже. И чтобы этот мир совсем обрел под собой почву и фундамент, Тим, покинув дом и не успев подняться на чердак, долго держится за Стаха, долго обнимает. Он всё еще ужасно перепуган — всем этим стремительным, большим. Но страх начал отступать и отпускать… и тем слабее становиться, чем сильнее Тим сжимает пальцы.       — Ты меня душишь, что ли?       Тим качает головой, немного ослабляя руки. Он не душит. Он — хватается. Как если бы Стах был единственным плотом — на много километров океана.       Стах это понимает. Не осознанно, не головой. Но, может, сердцем.       Он Тиму шепчет:       — Хорошо держался…       Хвалит. И гордится. И Тим опять сжимает так, что не вдохнуть, но в этот раз Стах только молча усмехается.