Компромисс

      Миша… упрямый. Это, в принципе, было понятно по нему и раньше, когда он превращал любые интервью в парад отговорок и недомолвок, и никакими способами не получалось выдавить из него подробные, развёрнутые ответы. Макс неоднократно сталкивался с этим и сам, когда с разных сторон пытался к разговору подойти, беседу раскрутить, но вечно всё равно что на глухую стену наталкивался. И вот теперь, на комментаторской позиции, он снова вкушает Мишино упрямство полным половником, только теперь по другому поводу и несколько в другом виде.       По первому впечатлению кажется, что Миша будет приятным, незлобивым, благодушным комментатором. Он негромко мурлычет в микрофон, находит для всех спортсменов ободряющие слова, каждого за что-нибудь хвалит, осторожно разбирает какие-то технические моменты, если его спросить. Кажется, что он весь — сплошная мягкость и никаких проблем от него не предвидится. Но потом выясняется, что это очень обманчивое впечатление       Впервые Миша упирается рогом во время женских прокатов. Макс почти мимоходом обращается к нему по поводу лутца Аделии, пытаясь получить поддержку в своём шумном одобрении. Но Миша неожиданно вкапывается намертво и отказывается соглашаться. В трансляции зрителям этого наверняка не слышно, потому что впрямую «нет» не звучит. Миша просто начинает вертеться, как уж на сковородке, уходя от прямых вопросов, лавирует между словами как одержимый и старательно съезжает с темы, ни на мгновение не меняя мурлычущих интонаций. Но Максу, сидящему совсем рядом, всё сопротивление видно фактически из первого ряда, в красках. Он смотрит на то, как Миша упрямо поджимает губы между репликами, как наклоняет голову, словно пытаясь упереться не только всеми четырьмя, но ещё и лбом, как выцветает тепло в серых глазах, оставляя только твёрдую прохладу, — и почти физически чувствует глухую стену. Ту самую, осточертевшую уже в край, знакомую, кажется, до последнего кирпичика, вплоть до малейших выщербинок. Макс по опыту уже знает, что долбиться в эту стену бесполезно. Всё равно толку не будет. Он наспех выдумывает шутку, которой эту тему можно более-менее подытожить, а потом отпустить и забыть, и на том они и переходят сперва к оценкам Аделии, а потом и к следующей спортсменке.       Короткий неловкий эпизод как будто должен быстро забыться, но Макс всё продолжает время от времени к нему возвращаться, прокручивает в голове. Ему оказалось откровенно неприятно снова почувствовать, как Миша прячется хуже, чем моллюск в раковину, наглухо отказываясь идти навстречу. Так хорошо же сидели — и вдруг. С одной стороны, здорово, что этот спор не затянулся надолго и быстро сошёл на нет. С другой же стороны — плохо, что Миша может взбрыкнуть снова в любой момент. Вообще, конечно, глупо, что Макса это так цепляет, словно подростка неразумного. Но он успел уже привыкнуть к Мише, похожему на большого, тёплого, мурчащего кота под боком, даже по-своему очаровался. А из-за этого дурацкого лутца всё равно что когтями по роже получил.       В перерыве между разминками Макс, убедившись, что микрофоны выключены, оборачивается к Мише. Ему не хочется неуютно ожидать следующего щелчка раковины, он, напротив, желает скорее выяснить, что откуда лезет, и пресечь на корню.       — Что ты устроил? — прямо спрашивает он. Миша в ответ глядит прохладно и чуть удивлённо. Макс очень старается не поддаваться этим недоумевающе-невинным глазам, в освещении катка кажущимся едва ли не голубыми. Он терпеливо разъясняет: — Ты понял, про что я. Про лутц Адели. С чего ты вдруг так завертелся, словно у тебя язык отвалится её похвалить? Других, значит, можно, а её — нельзя? В чём дело вообще?       — Её тоже можно. Я и похвалил, где мог, — невозмутимо возражает Миша.       — А за лутц, что же, нельзя?       — Там ребро подгуляло. Я не буду поддакивать, что лутц идеальный, когда он не такой, — отрезает Миша. И вдруг почти озорно улыбается: — Я и так сделал вид, что не заметил. Не стал ничего говорить вслух, чтобы не рушить перед зрителями твою репутацию эксперта. Ты совсем уж соловьём разливался, и я подумал: ладно, не буду портить тебе серенаду.       — Ну, ну. Ишь, разошёлся, специалист. Заканчивай фратрицид, — ворчит Макс. Ребро-то он моргнул и не подумал — судьи ведь в последнее время к рёбрам относятся нестрого, легко привыкнуть. У Миши же внутри, похоже, строгие классические стандарты, судейским попустительством не обезображенные. Он моргать рёбра пока явно не готов.       — Что ты, как можно. Никакого фратрицида, — ровно отвечает Миша. И снова подкалывает: — Между прочим, я по тебе ни одного выстрела не сделал. Пока ты меня прямо-таки ковровой бомбардировкой накрывал, дифирамбов требовал.       Макс отмахивается от него, чтобы не ввязываться в долгий спор по поводу того, кто там чего делал или не делал — тем более, у него в этом споре изначально позиция какая-то шаткая, с такой даже и начинать не стоит.       Ладно, теперь, когда он знает, что могут возникать подобного рода сложности, ему становится немного проще. К концу первого дня он уже легко ориентируется на слух и сразу понимает, к чему идёт дело, когда в ответ на несложный вопрос, требующий такого же несложного «да», Миша вдруг начинает стопориться и пытаться съехать с темы. Значит, компромиссов не будет и уступок тоже, и пытаться добиться их бесполезно, и самое разумное, что можно сделать — уступить и отстать. Чтобы не получилось, как в тот, первый раз, с лутцем Аделии. Постоянно быть в напряжении и готовиться лавировать, огибая камни преткновения, — такое себе удовольствие. Но Макс справляется. Как иначе-то: он не первый год и интервью берёт, и комментирует, и должен уметь быть гибким в своей речи, а не вязнуть намертво при первых же сложностях. Ну, он и справляется.       — Раздражаю? — прямо спрашивает Миша в конце дня. И внимательно смотрит голубеющими глазами. Макс под взглядом этих глаз первым делом машинально мотает головой — и только потом до него в полной мере доходит смысл вопроса. Вообще-то — да, его раздражает. И полный идиотизм, что он ведёт себя под взглядом Миши, как пресловутый слон под дудочкой, и сначала делает, потом думает нормально. Как школьник, честное слово.       — Терпимо, — говорит Макс, пытаясь и задний ход не дать — было бы несолидно озвучивать два полярных мнения в пределах пяти секунд, — и не создать ложного впечатления, что всё блестяще и в порядке. — Ты хоть кашляй в следующий раз, когда тебе снова что-то не понравится. Чтобы мы даже не начинали бодаться на спорные темы.       — Буду нырять под стол, чтобы ты видел, что я в домике и не хочу ничего говорить, потому что ничего хорошего не скажу, — обещает Миша. И легонько улыбается. Затёртая до дыр шутка о том, что улыбку из него толком не выбить, а потому каждую надо ловить примерно как падающую звезду, похоже, постепенно уходит в прошлое. После завершения карьеры Миша явно стал раскованнее. Спокойнее. И уже не так хмуро сосредоточен на чём-то глубоко внутри себя, и ведёт себя свободнее, а улыбается чаще.       — Не, это слишком радикально. Будешь ещё микрофоном об стол стучать, свитером шуршать, в эфир фонить. Не стоит, — отмахивается Макс. — Будь рациональнее. Отстукивай мне под столом, когда считаешь, что мы опять взялись хвалить неидеальное, да и всё. Трепыханий куда меньше, а результат даже лучше.       — Как в мафии, что ли? Один стук — сомневаюсь в тулупе, два стука — в сальхове и так далее? — подхватывает Миша.       — Ага, а когда удивишь недокрут на трикселе, стучи до шести, чтобы я задолбался комментировать и считать одновременно, — ворчит Макс. И вздыхает: — Что ж тебя всё так заносит-то? Угомони там давай свою бурную фантазию. Придумай какой-нибудь более человеческий сигнал, попроще.       Миша очень серьёзно кивает. Дальше он молчит, пока они выбираются на улицу. Хочется верить, что он действительно обдумывает, как вести себя во время завтрашних прокатов, а не просто проваливается в своё внутреннее бездонное неизвестно что. Его лицо ненадолго словно выцветает, теряя едва ли не всякое выражение. Только на улице он наконец немного отмирает, становится снова похож на живого и начинает вменяемо выглядеть.       — Спасибо, — говорит он, выдыхая облачко морозного пара. — Я пока, конечно, ещё очень плохо во всё это вписываюсь. Даже варку пельменей на кухне никогда толком не комментировал, про официальные соревнования на настоящей комментаторской позиции вообще молчу. Спасибо, что помогаешь влиться во всё это. И терпишь. Я буду… корректировать своё поведение.       Ого. Неужели всё-таки ожидаются компромиссы.       — Для начала у тебя получается очень неплохо, — ободряет его Макс. Миша и правда старается, и, по сути, в споры-то не лезет, а просто старается их обогнуть. — А дальше как везде: чем больше практики, тем лучше будет получаться. Так что ты давай, не вешай нос, юный гардемарин, и постепенно со всем справишься.       Миша кивает ещё раз. И вдруг снова вспыхивает улыбкой: — Эй, ты же вроде пытаешься быть модным и молодёжным? Что за просроченные мемы харатьяновской эпохи? На людях не рассказывай. Юные отроки засмеют.       — Не сметь сомневаться в моих мемах! — возмущается Макс. И с удовольствием втыкает, кажется, первую ответную шпильку за весь этот день: — Ну а на каких с тобой ещё общаться? Ты сам-то много модных-молодёжных мемов знаешь? Ну-ка, назови хоть один!       — Справедливо, — мягко соглашается Миша. И они улыбаются уже оба, выдыхая смех напополам с морозным паром, и между ними наконец протягивается взаимопонимание, да не тонкой обрывающейся ниточкой, а как будто настоящее, уверенное, стабильное. Приятно, чёрт побери. И Макс даже предвкушает, что завтрашний день соревнований пройдёт куда проще и спокойнее.       Назавтра, правда, они снова закусываются, правда, уже после прокатов, выбирая лучшую мужскую произвольную, и Миша опять упирается намертво, отстаивая своего фаворита и ни желая уступать ни пяди. Но это, во-первых, уже хотя бы мило и подойдёт для внятного кружка в телеге. А во-вторых, Макс неожиданно обнаруживает простую, но очень действенную уловку: Мишу всё-таки можно сдвинуть с его позиции, заставить потесниться, уговорив его признать, что все молодцы и заслуживают похвалы. Тогда он смягчается, и довольно охотно соглашается, и улыбкой светит как прожектором, позволяя захватывать её камерой и так, и эдак.       Макс думает: давно бы так.       Думает: ещё наверстаем.