Ленты в волосах. Ленточные черви

Хёнджин смотрел так, будто Феликс был большой кружкой какао. С присыпкой-звёздочками в глазах. Смотрел. Или Феликс был. Феликс. Что-то превосходно чистое, но без острого привкуса антисептика и медицины. Мягкое, как молоко; славное, как хлопковый бант на постельном белье. И сколько лжи. Без прекрасного притворства. Самого едкого вранья. Феликс…он зубы в стакане молока. Прелестно выглядит, но только пока не попробуешь залить внутрь себя. Поэтому в школе его любили. Потому что Феликс ни с кем не был в непосредственной близости, он избегал самого факта наличия любых отношений между своей построенной личностью и кем-либо иным, кто не он. Феликс не доверял своим же «я», он не мог думать о кванте доверия в другом плане. Хёнджин имел ощущение, что непременно когда-нибудь у него совершенно точно откажут тормоза и сердце, тогда он резко разорвёт кому-то лицо тесаком. Или будет топить мягкую голову в горячей ванне с пеной, пока человеку мыло разъедает глаза. Даже если это будет Феликс. На любом месте. Вероятно, так он выражал свою весну — с трупами под снегом и рассыпанной пудрой. А только сейчас не весна. В школе прохладно, немного мерцающе. Немного того, немного сего. Много Феликса. В еловом свитере и с кремовой лентой в волосах. От него неизменно пахнет голодом и карамельным маслом. Он не любит своих друзей. Но никто и знать об этом не думает. Феликс чиркает что-то пальцами в своём блестящем телефоне и наконец поднимает накрашенные глаза. Так славно, но взгляд горячей жестокости и холодной головы. Вероятно, Хёнджину мерещится под гнётом утра, но голова у Феликса пахнет не только бальзамом, но и спиртом. Это не традиция, а попытка сбежать и покурить — вот так встречаться перед первым уроком в туалете, когда без десяти восемь утра. Феликс сидит на подоконнике один и очищается таким образом. Иногда скрипит рюкзаком, книгами в нём, каркасом. Он может смотреть на улицу, пытаясь не видеть своё отражение в стекле, или может читать жуткие учебники. Мыслительный процесс на стадии разработки. Хёнджин даже не знает, как поздороваться. — Тебя погодой заморозило? — усмехается Феликс, завидев его в проёме. Дело в той сути, что друзья никогда не здороваются. Они подъёбывают, сразу начинают говорить о чём-то, того немного и этого достаточно. — На улице не так холодно, — замечает Хёнджин. Сканирует туалет прямым взглядом, чтобы не напороться, как на маленький ножик в кладовке, на людей. Феликс что-то молочно протягивает. «М-м». — Ты готов к истории? Она первая, — спрашивает Хёнджин, наклоняя голову, и вчитывается в кусающую за бровь брань на стене. — Я всё знаю. А что не знаю — то знает гугл. — Очень хорошо, — струнно тянет. — Могу с тобой сесть? — Если никто не сделает это раньше тебя. Так, делай, что хочешь. Хёнджина даже не врезало. Он знал, что был готов к такому, но ощущалось несколько иначе. Даже более фальшиво. — У тебя есть допы сегодня? — Феликс задаёт вопрос. Надо воспроизвести эту мысль ещё раз. — Нет. — Хорошо. — У тебя есть, — знает Хёнджин. — Химия. — Звонок через минуту, — встаёт Феликс и на отъебись ударяет рукой по двери одной из кабинок. Вышедший Минхо, выдыхающий мутные молекулы в хвойно-карамельную спину, недовольно морщится. Как невкусный вечерний изюм в стеклянной вазе, где закончились конфеты. — Расселся тут. Хёнджин с малость не мог отойти от запаха голода и карамельного масла, поэтому реагирует не сразу. — Я даже не курил ещё, — отзывается наконец. Минхо отважно закатывает глаза. — Опоздаем. Всё равно вовремя не собирались приходить, — и жестом зазывает в кабинку. Странно — это то, что имеет слишком малую вероятность произойти, так что в данных условиях этим пренебрегают. Нетипично — это как странно, но скорее отклонение от того, что типично. Некритично. В школе задушено. Голод и карамель. Хёнджин близок совершению военного преступления от скуки на уроке географии. Пока внезапно, но очень желанно, не схватил взгляд Феликса на себе. Тогда живот вздулся от плотоядных бабочек. «тревожность? это будто играет трагическая музыка, все в мраке, вы одни и боитесь, но ничего не происходит. вот так примерно и есть тревожность». После последнего урока они все вместе торжественно должны завалиться на хату к Джисону. Тогда Хёнджин будет наблюдать за чем-то себе драгоценным, и это приятное чувство. Он ценит каждый вырезанный будто блестящими ножницами момент жизни, который проводит в взаимодействии с Феликсом. Чанбин соприкасает свой локоть — тяжёлый и гордый — с локтем рядом в небольшом ударе. Со вздохом Хёнджин переводит медленный не мигающий взгляд. — Вы откровенно пялитесь друг на друга. Хёнджин — восторг. Значит не он один пялился. Нет, он любовался, нежил взглядом, любил. Не пошло втыкал. — Отстань, — шуточно, с теплом в рёбрах, отвечает Хёнджин. — Эй, — Джисон с задней парты тыкает непишущей ручкой в спину. — Вы когда начнёте встречаться? Чанбин усмехается, смотрит на Джисона и на спящего рядом Минхо, в чьи цвета воздуха, пепельно-голубые волосы были вплетены разноцветные ручки. Как сладости в облаке. — А вы когда? Джисон спрятал голову под парту, чтобы затянуться подиком, перед тем, как покраснеть. — Не парься, — отворачивается от задней парты Чанбин. — Феликс не любит отношения. Ну да, это травмирует. Но всё происходит само собой, сколько бы примерных развитий сюжета не выдумывалось. В каком-то закрытом пространстве комнаты Джисона, где только две души, у которых до кардинальности различаются чувства и мозги. — Ты мне нравишься. Очень, — шепчет Хёнджин. — Ты мне тоже. Это вселенские усилия, но Феликс сказал это. Клятва? Клюква. Кислая, неправдивая. Когда Феликс отщёлкивает зубами, чтобы сказать нежности, то будто брызгает сок клюквы. Или кровь. Всё равно это достаточно отстойно. Феликс чувствует удушение, но не то, от которого он обычно возбуждается. Это то, что сейчас, душит его нежно, с заботой. Феликс как в саду, где не может дышать от запаха цветов доброты. Он не хочет, чтобы Хёнджин его трогал. А он делает хуже, шепча: — Я хочу быть рядом с тобой. У Феликса слов не хватает — всё горло задушено заботой. Ему мерзко, больно, противно и хочется выйти цепкого кольца его рук. До невыносимости ему нужен воздух. Феликс отвратительно отвергает любовь. А потом становится так сильно больно. Феликс говорит…говорит трупно, что ли: — Твой язык был у меня во рту. Вроде всё так. Но почему здесь слышится не только приторный парфюм, но и отвращение в голосе. — Так и было, но… — Отвратительно. После любовной смерти, которая произошла без нежности, которая не была драгоценным концом жизни, а скорее криком того, что не может выйти из комнаты, случился подъезд. Случилось курить. Сынмин сказал, что когда-нибудь курение станет профилактическим методом медицины. Его знания в области здравоохранения не финансируют, поэтому он несёт обшарпанный бред подростка. Минхо взглядом немного просверливает дыру в глазах Хёнджина, совсем немного остро наклоняет голову к плечу, прежде чем горько выдать: — Ты обзавёлся язвой. Как эспрессо в воспаленном пищеводе. Хёнджину не нравится. Он пытается наклеить на этот дешёвый честный разговор цветной пластырь с картинкой пирожного: — Неправда, он славный. — Феликс? — Минхо резко поднимает правую бровь с пирсингом. Колко, снова режуще. Как алкоголь без добавок, как пары перца. — Не, он труповатый. В пепельнице дымится дым от шоколадного чапмана. Ещё одно горькое в пространстве. — Труповатый? — Вроде того. Ну, он размалёванный и мёртвый, как труп. — У него милые заколки, — Хёнджин вспоминает розовый пластик и блестящую целлюлозу в виде искусственных цветов. — И голова его пахнет мертвецом. — Карамелью. Минхо щёлкает пальцами. Сигарета отлетела: — В точку. Приторно-гнилым. Ну да-а. Это как мило бояться. Как славные кости. Оксюморон сладостей и скверны. Как сладкая одноразка с гарью. Бьёт по горлу, потому что клубничная жидкость закончилась. О да, боже, да, вырывающая гниль. Истинные искры восторга. Звёздная ухмылка. Ловит ещё мгновение вместе. Вместе, когда остался один Хёнджин. Феликс действительно хочет рассказать про свой анамнез. Но он молчит. У него спутанные мысли фантастического характера. Проще говоря, говорить он не может. Может быть слова забыл. Но Хёнджин-то помнит: — Я тебя не понимаю. — А ты даже не пытаешься. После всего…да, впрочем, после всего Хёнджин скажет, что нашёл несколько тысяч способов, которые не работают. Феликс правильно в этом мире работать не может. Так вот зачем он мёртвый. Или почему. Почему? Один рывок. Один шаг с моста Мапо — и, ну всё. Хёнджин без отваги, но с крохотной анемо птицей надежды выдавливает в воздух слова изо рта, где недавно был вкус голода и карамели: — Так ты меня, — нет, запнулся. — Не любишь? — Я никогда тебя не люблю. Очень. Феликс будто смотрит в энциклопедию. Заинтересованно, нисколько не настороженно. Хёнджину всего лишь больно, без других ощущений. Хёнджину больно — это всего лишь наблюдение. Не более. Это скоро станет не больно и не хорошо. Это скоро станет никак. Когда он умрёт — это действительно индифферентно. Будущего нет. От него не останется. Его любви хватало на двоих, его сил — нет. Сил нет.