Ирония судьбы или не пошёл бы ты

— Алло? — Дилюк зажимает телефон между плечом и ухом, закатывая глаза из-за нежеланного звонка, вот сейчас снова начнётся это выедание мозга чайной ложечкой. Перед глазами неплохо плывёт и без этого, его любимые новогодние праздники не кончаются хорошо последние года три. Так что лучшее решение – игнорировать их существование вовсе. Дилюку вовсе не скучно. Дилюка совсем всё устраивает. Дилюку не нравятся праздники. Дилюк просто обожает работать. — Что такое, Джинн? — спрашивает Рагнвиндр, наконец отрывая глаза от ноутбука. Те ему в подарок раздражающе слезятся. Он же знает, что это не его предел. — Дилюк, ты знаешь, что такое Новый год? Дам подсказку: это когда люди вместе собираются и отдыхают от дел, празднуя, — он звучит ну очень недовольной, но совсем неубедительной. Память свежее и внушительнее отговаривает, нежели Гуннхильдр пытается наоборот уговорить. Совсем неубедительно, в самом деле, вот Дилюку, будто заняться нечем, да? (Даже если у него не будет дел, то он их обязательно заставит появиться). — Я не приду, что хочешь говори – не приду — он потирает глаза и еле сдерживается от зевка, черта с два признает, что устал. На том конце провода слышится уж очень уставший вздох, впервые Рагнвиндр был удовлетворён этим вздохом, вот сейчас его старая подруга просто пошлёт это всё и сбро... — Там не будет Кэйи, — вместо сброса звонка произносит Джинн очень удивительные строки, что аж брови ползут вверх. Правда таким могильным тоном, будто кто-то умер. (Дилюк никому не скажет, что от мысли мурашки по спине и укол в сердце, даже самому себе). — Я приду, — фыркнул даже без намёка на одолжение, цоканье и закатывания глаз. Джинн снова театрально выдыхает, будто это приносит ей тонну страданий.

***

Рагнвиндр был немного раздражён и причиной этому был Кэйа Альберих, который по неясным причинам решил влить в себя больше положенного. Нет ничего удивительного в том, что Кэйа решил выпить, просто, он никогда не пил настолько много, Дилюк, как его бывший прекрасно был осведомлён о том сколько вмещается в этого парня. На самом деле факт, что они знали друг друга как облупленных, выводил из себя, причём сильнее положенного, ведь видеться после расставания из-за общих друзей. И вот второй новый год Альберих перебрал, и вот второй новый год он несёт и творит хуйню лишь бы вывести бывшего из себя. Рагнвиндр пытается не следить за тем, как тот прижимает ладонь к рту, явно сдерживая рвотный рефлекс, потому что Дилюка это не касается. Он пытается сфокусироваться на том, какая беспонтовая здесь еда или на том, как храпит заскучавшая Эола (очень уж не по-аристократически, но никто не хотел её за это упрекать), лишь бы не выйти из себя окончательно. Вот только планы – желания, которые не всегда сбываются. Альберих несёт откровенную хуйню. И ладно если бы просто хуйню, так про самого Дилюка, отчего все так смотрят, словно его слова не могут оспариваться. — Альберих, закрой свой лживый рот, пожалуйста, — шипит Рагнвиндр, облокотившись на стол, чтобы быть ближе к нагловато улыбающемуся парню. — Давай тогда заткнём мой рот вместе, — совсем недобро ухмыляется Кэйа, подцепляя подбородок своего бывшего, который не успел даже дёрнуться в протесте, и под всеобщий "ах!" целует. Дилюк рычит прямо в чужие настойчивые губы, которые пытаются раскрыть его рот, и в это же время вмазывает в лицо подонка оливье. Тот тут же отстраняется, но лишь хмыкает довольно, утирая с щеки прилипший солёный огурец, а с губ слизывая майонез. Почти красиво, если бы вслед за оливье Рагнвиндр не хватался бы за чужие грудки. — Ты что творишь, урод?! — он слышит в ответ смешок и кулак Дилюка уже ничего не может сдержать. Дальше всё как в тумане. Кто-то кричит, кажется Джинн пытается разнять по полу катающуюся кучу двух тел, которые пытаются друг друга ударить, да побольнее. Итог: Гуннхильдр отчитывала их оставшуюся ночь в травмпункте с переломанными указательными пальцами на разных руках. У Дилюка палец был сломан на левой руке, а у Кэйи на правой. Блять, это действительно выглядело, будто они сраные соулмейты.

***

И вот теперь, спустя год, он снова сидит в этой квартире и потирает фантомно ноющий палец. Кэйи здесь действительно нет, отчего Хоффман взгрустнул, да так, что стал единственным развлекающим здесь. Глупости всё это – напиться за столь короткий отрезок времени и пытаться вести праздные разговоры. Казалось бы, вокруг стоял шум и было весело, вот только Дилюк, как всегда, в это веселье не вписывался, ковыряя еду в тарелке. Всё действительно было завязано на Кэйе, а хмурому Рагнвиндру тут не место, как и попытки Джинн их помирить. Это ни к чему. В конце концов, он пробыл здесь достаточно, чтобы под очередное караоке просто встать и уйти, будто его здесь и не было. Всех поздравил, послушал чужие вопросы, посидел приличное время, после которого уже можно уходить, так зачем терять возможность, верно? А смс-ку он позже напишет о том, что стало плохо и вообще занимать драгоценное место сна в чужой квартире не хочется, когда Дилюк в состоянии на своих двоих до своего дойти и прочее. Накидывая зимнее пальто, он думает лишь о том, как поскорее бы оказаться перед ноутбуком с кружкой кофе и тонной работы. Новый год. Дилюк спускается почти наощупь. Кто-то снова выкрутил лампочки в подъезде, и свет только из окон, от тусклого, противно-желтого фонаря. Улица встречает его редкими снежными хлопьями, спокойным ветром по ногам, ослепительной белизной. Холод сразу пробирается под куртку, царапает ребра, но все лучше, чем смертная скука. И он бредет куда глаза глядят, наушники вставив, спрятав ледяные пальцы в карманы куртки. Несколько минут ходьбы тянутся вечностью, но даже так Дилюк осознает себя в знакомом дворе, стареньком, припорошенным снегом. В окошках мигают разноцветные переливы гирлянд, виднеются силуэты празднующих людей, елок, бенгальских огней. Одно окно остаётся темным. Когда-то в нем можно было увидеть его самого, их самих, счастливых, влюбленных. Когда-то они жили здесь, праздновали вместе, держались за руки, любуясь чужими салютами в окно. Но все позади, и окошко пустует, как и дилюково сердце, как и запорошенный двор. Или не совсем? Находится кто-то такой же одинокий, выбравшийся на улицу в момент, когда нужно быть рядом с близкими у новогодней елки и с замиранием сердца ждать боя курантов. И Дилюк этот силуэт на скамейке узнает. Синие волосы, облепленные комками снежинок, россыпью звезд на ночном небе, васильковые глаза, карамельная кожа, дурацкий белый воротник — какая гадость, и почему он до сих пор его носит? Кэйа тоже его замечает. Напрягается, замирает, вынимает один наушник, будто надеясь, что Рагнвиндру важен этот маленький знак, что на него обратили внимание. Но Дилюк молчит. Дилюк садится рядом, не удосужившись даже отряхнуть с лавки снег. Они не говорят ни слова еще какое-то время, а потом Кэйа шевелится и двигается ближе, так, что еще едва-едва, и они коснутся коленками. И тишину все еще никто не нарушает, но на душе так спокойно и горько, что кажется, хоть один звук, и все рассыплется мелким прахом. Им о многом хочется поговорить, но не сегодня, и тем более не сейчас, когда синяя макушка опускается на чужое плечо, имеет смелость прикрыть глаза, остаться беззащитным, молчаливо открывающим трепещущую душу. Дилюк позволяет себе приподнять уголок губ. Они сидят в тишине около минут десяти, может быть наоборот и вовсе пяти. Счёт времени потерян, фокусировка на тяжести на плече и в снегу мирно падающему с неба. — Пойдём, — в какой-то момент говорит Дилюк, поднимаясь со скамейки и протягивая ладонь бывшему. Кэйа смотрит на руку вопросительно, вслух же ничего не спрашивает и даже не отпускает ничего саркастичного. Спустя какое-то время сверкают огнями гирлянды между крышами домов, магазинчики привлекают своими вывесками, где-то позади них небольшой каток, парочка ларьков и скоро салют. Вокруг них дети, собаки, взрослые, подростки, крики, шум, визги, радостные, кто-то разбил коленку, Альберих неловко смотрит на него. И не поверишь, что этот парень такая язва, если захочет. Ну да, Кэйа всегда был с ним другим, он просто про это забыл. — Давай снеговика слепим что ли? — пожимает плечами парень и смотрит на Рагнвиндра неловко, ожидая ответа. Дилюк роется в карманах, перчатки не находит, также неловко смотрит на Альбериха, потому что они действительно пришли сюда, стоят тут вместе и собираются лепить снеговика. — Давай... Выходит у них не очень: три снежных яруса с неприятной улыбкой, пустыми глазами-монетками из карманов, криворукий, а собственные замёрзли до ужаса. — Ты же раньше всегда перчатки брал, — бурчит Альберих, зарываясь замёрзшим носом в шарф, одна рука снеговика валится наземь. — Забыл, — признаётся Рагнвиндр, он сегодня много чего забыл, например, что не общается с Кэйей нормально уже три года. Его бывший прячет руки в карман, за чем следит внимательно Дилюк и отводит взгляд так, словно не видел. — Пойдём, я куплю тебе горячий шоколад, — собственных рук он уже не чувствует и эта идея кажется наилучшей. Они подходят к ларьку, Рагнвиндр вываливает две помявшиеся купюры на чёрный день из внутреннего кармана (расстёгивать пальто было неприятно), он просто не планировал с кем либо видеться. Через секунду в их руках под два стаканчика, они среди огромной площади, наверху только невидимые звёзды – слишком ярко, – даже снег прекратил идти. Ёлка перед ними горит разными огоньками и это выглядит достаточно хорошо, то как разными огнями мигает гирлянда и висят большие стеклянные шарики, в которых они отражаются глупым искажением, несмотря на скептичный настрой Дилюка в этом плане. Они снова молчат. (Кэйа тоже выглядит слишком хорошо, он в этом не признается, что думает, как красив его профиль). Чёрт! Да даже этот горячий шоколад из ларька чрезмерно потрясающий, каким вкусным не был уже как три года! Вокруг медленно собирается народ, отчего приходится отойти чуть назад, выкинуть пустой стаканчик и взять Альбериха за руку чисто из соображений, чтобы не потерять в толпе, тот серьёзно кивает, будто тут вообще возможно потеряться. На темном небе расцветают огни фейерверков, рассыпаются яркими искрами. Кэйа искренне любуется, но не ими, всего лишь отражениями в рудых дилюковых глазах. Во взгляде его детский восторг, такой чистый, что у Кэйи щемит душу. Где-то на самых задворках сознания он вспоминает, как сильно был влюблен в эти алые огоньки, глядящие на него также, как сейчас на этот салют. Он смотрит и смотрит, сжимает теплую ладошку в своей, пока внимание чужое на себя не обратит нечаянно, забыв отвернуться. Глаза Дилюка от смены ориентира не меняются. На самом дне плещется тот же спокойный восторг (которого, казалось бы, не должно было остаться), обожание, нежность, и хочется, пожалуй, пустить слезу от того, как больно вдруг от этого осознания становится. Кэйа шагает ближе, и пока порыв ужасно глупым не показался, хватает кудрявого за воротник. Дергает на себя, думает, а не нужно ли предупредить, и... — Я тебя сейчас поцелую. Удивительно, не лжет. Неуклюже притягивает Дилюка к себе и вцепляется в него поцелуем так, словно от этого зависит его жизнь. Сопротивления не встретив, пальцы с воротника отпускает, ловит в ладони бледное лицо, гладит холодные щеки, выцеловывая мягкие губы ласково-нежно, приторно-сладко, много-много и часто-часто, пока свои собственные не заболят, пока в груди перестанет ныть так тяжко, пока сил не останется только на то, чтобы прижиматься отчаянно и долго. Дилюк пахнет теплом и виноградным одеколоном, а на вкус безобразно сладкий шоколад, который совсем недавно пил. Не сказать, что это такая уж и гадость, если пробовать ее вот так, хотя, честно, Кэйа на дух ее не переносит. Он отстраняется. Лицо чужое еще держит, гладит веснушки большими пальцами, пока Рагнвиндр ластится, словно большой кот, смаргивает влагу с единственного глаза и улыбается надломанным изгибом. Дилюк честно теряется. Глядит удивленно, по-родному стесняется, утирая влагу с губ рукой. Если б не мороз, пожалуй, появление очаровательного румянца можно было бы заметить прямо сейчас, но... Однако привычка прятать лицо остается, и места себе не находя, он ладони свои опускает на чужие бока, тычется носом в безвкусный пушистый воротник. Салюты продолжают греметь где-то высоко в небе, но собственное сердцебиение в ушах отдается куда громче. Чужие губы вкуснее чем были год назад, про себя он это отмечает, когда облизывает собственные. И хоть это всё ещё приторно-сладкий горячий шоколад, но сейчас это самое вкусное лакомство. Заканчивать таким образом не хочется, будто прерви они этот момент и действительно разойдутся навсегда, нежели сейчас хватаясь за друг друга утопающими. — Фильмы будешь смотреть? — фейерверки на заднем плане замолкают под радостные визги детей и хлопки в ладоши, пока Рагнвиндр шепчет свой вопрос прямо в смуглую шею, ближе к уху. — М? — Кэйа переспрашивает даже не потому что не услышал или не понял, скорее его мозгом завладела перегрузка, по спине мурашки от ощущений. — Буду... — единственное, что говорит он в ответ, прежде чем его снова за руку поведут куда-то. Удивительное рядом, что они даже разъехались друг от друга не на слишком длинное расстояние, будто оба ждали этого момента возвращения. Случайной, намеренной встречи вне обговоренной третьим лицом. — Чувствуй себя как дома, — Дилюк кидает эту фразу, как ботинок на пол и скрывается за углом в ванной комнате, журчит вода. Некоторым временем позже, вдоволь намучившись холодными кэйинымм пальцами на боках, он наблюдает, подперев щёку кулаком, как Альберих чрезмерно точно угадал где именно он хранит подаренный Лизой чай и различные снэки, которые он сам точно не покупал. Думал параллельно, сколько же власти имел и имеет этот человек над ним, раз даже сейчас в голове всплывает момент, как сексуально тот стирал сраный майонез с щеки и какие же у сученыша вкусные губы. У самого же краснеют щёки, ух, Рагнвиндр прикрывает глаза. Кэйа на это хмыкает, но делает вид, словно не видел чужого смущения. Они устраиваются на кровати, прямо-таки с чаем на прикроватной тумбе и с попкорном на коленях. Когда на экране играет очередная сопливая мелодрама, почему-то любимая Кэйей, Дилюк думает о том, что в следующий раз приготовит глинтвейн и вообще подготовится получше к празднику. А пока он загадывает желание, чтобы всё стало даже лучше, чем раньше, прижимаясь к по-родному тёплому боку. Рагнвиндр даже старается вникнуть в мелодраму, пока смуглая пятерня перебирает пряди волос, это так приятно и на душе хорошо, что губами он тычется в кэйину щёку и отбрасывает сомнения насчёт всего. У них будет время всё исправить, а сейчас прикрывая глаза, достаточно того, как замечательно Альберих ощущается в кольце его рук вокруг талии.

***

За плотными шторами брезжит закат, тонкой рыжей полосочкой света на стене отражаясь. В замке тихо щелкает ключ, дверь открывается, заливая темную прихожую светом подъездных лампочек. Где-то за спиной у держащей ключ Джинн тихо смеется и шепчется Лиза, придерживая сумочку своей девушки, пока та возится с замком. Когда-то они обменялись ключами от квартир друг друга, на всякий случай. Это, кажется, он. Дилюк накануне ушел внезапно, и предупредил их только сухой смской под самое утро — а значит (вместо драгоценного сна!!) обязательно нужно идти проверять, как он там, добрался ли до дома. А Дилюк, судя по состоянию квартирки его, очень даже ничего. Еще в из прихожей видно дорожку одежды, начинающейся с двух пар обуви, курток, и сворачивающей куда-то в сторону спальни. Оттуда же приглушенно звучит музыка и голоса, вероятно, кино, а в остальном же — полная тишина. Джинн на Лизу шикает, все понимает, палец к губам приставляет и перешагивает через препятствия, намереваясь в спальню хотя бы заглянуть. А в ней — идиллия. Дилюк и его днем-ранее-бывший спят посреди кровати, напротив включённого ноутбука с глупеньким фильмом. И спят так сладко, обнявшись, переплетя свои конечности так, что и не распутаешь сразу. Кэйа, наглейшим образом в рубашке бойфренда сопит тому в плечо, закинув свои ноги с руками на Дилюка везде, где только можно — и как весь целиком на него не забрался? А Гуннхильдр, заставшая это все, замирает, в улыбке облегченной расплывается и локтем пихает свою подружку, чтоб не шумела, слишком уж громко хихикает, снимая все на камеру. А потом поближе подкрадывается, чтобы выключить шумящий фильм и покинуть сонную обитель. Что ж, теперь пора удаляться, оставить влюбленных наедине друг с другом, с новым днем нового года.