Солнце развеет тучи

Когда Иван думал о том, что же его так зацепило в Яо, в сознании всплывали воспоминания – пристойные и не очень – и выхватить что-то конкретное из красочных осколков мозаики было очень трудно. Конечно же, первыми на ум шли длинные волосы. Было бы слишком легко упустить их из виду в залитой сентябрьским солнцем аудитории посреди лекции, на которой надо было приложить усилия, просто чтобы её разобрать, – в первый же учебный день в одном из университетов Пекина уверенность Ивана в своих познаниях китайского разбилась вдребезги – гладкие чёрные волосы, собранные в хвостик на затылке. В них не было ничего необычного, если бы только Иван не обратил внимание, что у всех мужчин – что в университете, что на улицах – волосы опускались не ниже макушки, тогда как старшекурсник Яо Ван как максимум собирал свои в пучок, а как минимум – просто ходил с распущенными, так красиво спадавшими на его плечи и на стол со стоящим на нём ноутбуком, по клавиатуре которого Яо так старательно щелкал, записывая слова профессора. Издалека его можно было спутать с девушкой – настолько изящными были черты его лица. Но в каждом его движении просматривалось что-то по-мужски твёрдое и отточенное, излучающее внутреннюю силу (Иван запоздало вспомнил, что иероглиф «ван» означает «правитель»), что приковывало взор всякий раз, стоило лишь скользнуть по его фигуре взглядом. Казалось, он мог закурить прямо в аудитории, красиво откинувшись на скамье – Иван часто наблюдал за ним в кампусе, когда он курил в компании друзей, рядом с которыми смотрелся так, будто успел прожить десять тысяч жизней. Иван не сразу понял, что он завёл привычку пялиться. А когда Яо почувствовал его взор и ответил ему янтарным взглядом, отчего-то захотелось немедленно убежать – но Иван попросту малодушно отвернулся. Малодушия в его мыслях было хоть отбавляй – за его переглядками прошло больше чем полгода, ещё несколько месяцев – и он вернётся домой в родной Хабаровск, так смысл заводить знакомство, рискующее перерасти (он себя слишком хорошо знал, чтобы этого не предвидеть) во что-то более глубокое? Иван так бы и провёл эти несколько месяцев, вглядываясь искоса, если бы дома в России не грянул гром – а потому родители позаботились о том, чтобы он оставался в Китае как можно дольше. Так что однажды, когда Ивану стало тошно от самого себя из-за поиска бесконечных отговорок, он сел рядом с Яо за стол в библиотеке – и его лицо с приподнятыми уголками губ словно бы говорило я уж боялся, что ты не решишься. Приятельские беседы постепенно перетекли в прогулки, а затем – в посиделки с пивом у Ивана в комнате (Яо восхищенно обводил её глазами, приметив, что такие хоромы дают только иностранцам, а сам он делил пространство ещё с тремя людьми): Иван узнал, что Яо сносно говорит по-русски, а ещё что несколько лет назад Яо вырвался из маленького города на севере Китая, за счёт того, что пахал до седьмого пота, что рос в семье с шестью братьями и сёстрами, что родители у него – любящие, но старомодные, о чём не перестают напоминать всякий раз, когда он приезжает к ним на праздники. - В прошлый раз мать заставила меня пойти на свидание с девушкой, которую нашла на брачном рынке, - сигаретный дым заклубился у его улыбки – ещё одна черта, что накрепко врезалась в память – и калёным железом не выжечь. – Я в кафе пришел, а она сидит там одна, смотрит, как будто находиться ей там вообще не упало. Я тогда спросил у неё: «что, твои родители тоже готовы пойти на преступление ради внуков?» – она хоть расслабилась. Пожениться мы не поженились – но дружим до сих пор. - С чего решил, что в будущем не поженитесь? – пошел ва-банк Иван, маскируя свою нервозность глотком пива из банки. И он не прогадал – ведь янтарный взор обратился к нему прямо в душу. - Про неё я точно знаю, что в браке она не приживётся. Как, в общем-то, и я. Что его слова о браке были правдой, стало понятно в ту же ночь. От поцелуев пьянило голову, и хоть до этого вечера о большем он смел лишь мечтать (особенно часто он мечтал в душе или перед сном), они пошли до конца – сам Яо дёрнул его на себя за воротник уже расстегнутой рубашки, он упал на смятые простыни – и в первый раз в жизни, будучи сверху, Иван чувствовал, что вели его: на него насаживались, его поясницу обхватывали ногами, его пожирали глазами, направив взгляд вверх – ему оставалось лишь плыть сквозь это алое марево, и долго выдержать эти жар и тесноту было невозможно – впрочем, не ему одному. Яо лёг на бок, лицом к Ивану, подставив лицо для поцелуев. Что-то сияющее разлилось в воздухе студенческой комнаты, отделив их от гудящего-миллионного-сверкающего неоном города за окном – так волшебно он себя давно не чувствовал. Яо сел на кровати, взяв в тумбочки блок и сверкнув огоньком зажигалки. Оранжевая точка замерцала у его рта. Иван провел рукой по его спине, по спадающим из разлохматившегося хвостика длинным волосам – Яо не возражал. В незамутненной части разума ещё оставались вопросы. - А как ты понял, что я..? - Месяцами протирать во мне взглядом дыру – так ведь все натуралы делают, - Яо не смог удержаться от тихого фырканья. – А ещё у тебя рубашка слишком надушена для простых посиделок с товарищем за пивом. - Для посиделок с товарищем – может и слишком, а вот для посиделок с товарищем… – Иван улыбнулся, вспомнив новое значение слова, – и Яо понадобилось мгновение, чтобы засмеяться – а затем рухнуть на спину, обратно к Ивану. Сигарету из пальцев он так и не выпустил – а потому Иван понял вдруг, почему его так влекло всякий раз, когда Яо курил. Изящные руки с длинными, тонкими пальцами – вот что приковывало его взгляд, а вовсе не дым или даже не то, как его губы смыкались вокруг сигареты. А то, как сухожилия проявлялись и исчезали под смуглой кожей, как пальцы складывались лодочкой, когда он закуривал на ветру, как проступали острые костяшки всякий раз, как он сжимал руку в кулак. Иван не заметил, как приложил свободную ладонь Яо к губам – под его сперва удивлённый, а затем зачарованный взгляд. Как провёл губами по каждой фаланге, как поцеловал подушечки и раскрытую ладонь, дойдя до косточки на запястье – Яо прервал его, швырнув сигарету в пепельницу и прильнув к нему гибким телом. Конечно, Иван ошибался, если думал, что сказка, что разыгрывалась в его мечтах несколько месяцев, стала явью – Яо оказался вовсе не идеальной мраморной статуей (в отличие от пельмешек, которыми он закармливал своего нового парня – да и вообще от любой его стряпни Иван чувствовал, как возносится на седьмое небо от блаженства). Яркостью эмоций Яо превосходил своих и так не слишком зажатых соотечественников: от их бурных ссор звенела посуда и сотрясались стены, пару раз Иван ловил себя на том, что хотел записать Яо в телефоне не иначе как «чёрт ревнивый» – но гнев отступал так же быстро, как вспыхивал, оставляя за бушующим пламенем медленный, ровно горящий огонь, в котором хотелось нежиться до бесконечности. (- «Тигрёнок»? – Яо скептически изогнул тёмную бровь. Солнечные лучи, что цеплялись за листву клёна, падали на его лицо. – А чего-то более стереотипного придумать не удалось? - Это не стереотипы, если, когда ты злишься, тебя от тигрёнка от отличить. - …Если бы мы были дома, а не в парке, я бы тебе все плечи искусал. - Ах, боюсь-боюсь. Многообещающая усмешка. - Ты у меня допрыгаешься, Брагинский.) В его маленьком, согретом их тёплыми дыханиями уголке мироздания, чью красоту, как и дома, приходилось прятать от чужих глаз, волшебство ощущалось сильнее. Например, когда Иван на неделю слёг с температурой, а Яо каждый день приходил к нему и кормил супами да лекарствами, мало заботясь о том, что сам мог заразиться («Мне не впервой, я же рос с шестью братьями и сёстрами, помнишь?») – или, когда на прогулке за городом Яо упал и вывихнул ногу, и Иван тащил его два километра на своей спине до травмпункта (вот где разница в росте пришлась кстати). Вокруг вроде бы всё оставалось неизменным – однако же невозможно было не ощущать день ото дня, как огромный, пронизанный связями мир, к которому они привыкли за свою жизнь, ломался, медленно расклеивался, как огромный, плохо запечённый торт, постепенно привыкая есть военные конфликты на завтрак, обед и ужин. Связи рвались, словно сгнившие нитки, а с экранов капала мерзкая чёрная слякоть – словно бы пытаясь добраться до их нетронутой повседневности – и Иван туже обвязывал вокруг себя – и вокруг Яо – шарф, чтобы было легче дышать. Он бы взял Яо в охапку да увёз его за собой в Хабаровск, если бы не знал, что дома всё то же самое, если не хуже. А ещё знал, что Яо в жизни не согласится – на нём ведь держалась половина его братьев и сестёр. Темень тянулась, не желая заканчиваться, грозовые тучи заволокли небосвод – и за окном, и по-настоящему, – а они вновь лежали на кровати в ивановой комнате, как тогда, в ту первую ночь – Яо закинул ногу ему на бедро, а Иван оглаживал его ладонь и запястье. - Ты чего-то боишься, - шелест его голоса раздался среди ночных шумов. Иван призадумался. - Я боюсь… - слова трудно шли на ум – в отличие от ощущений. – Что нас разнесёт в разные стороны то, что нас сильнее – и мы потеряем друг друга. Это… странно, да? - Вовсе не странно, - Яо протянул ладонь – заправил белокурую прядь за ухо, но не отвёл руку, а оставил её лежать на его скуле и вгляделся тёмными, серьёзными глазами. – Но если вдруг так случится… обещаю, я тебя разыщу. Что-то дрогнуло в его груди, разбилось со сладостным звуком – Иван прижался к нему, выдыхая воздух во впадину между плечом и шеей, чувствуя – с невыразимым облегчением – как эти прекрасные руки сжались на его лопатках. И пространства, затянувшегося тьмой, стало на две души меньше. 1) В прошлый раз мать заставила меня пойти на свидание с девушкой, которую нашла на брачном рынке – китайские брачные рынки выглядят вот так: https://www.youtube.com/watch?v=VHlDCKonsYg 2) Для посиделок с товарищем – может и слишком, а вот для посиделок с товарищем… - в китайском молодежном сленге слово «товарищ» равнозначно слову «гей».