Ода бюрократии

Резко проснувшись ,Феликс не сразу понял кто он, где находится и какой сейчас век. В голове смутно промелькнули образы и слабые голоса, как меняются узоры в сломанном старом детском калейдоскопе. Он принял решение моментально, как только его ноги коснулись ковра на полу; нужно было ехать к Максу. Русская сибирская зима встречала Феликса хмуро, так, что его старый, совсем недавно шипованный жигуль никак не мог отморозиться. Стекла белесо сверкали в слабом свете дня, двери со скрипом не подавались добрую четверть часа. За это время отросшие кончики волос Феликса совсем заинели,руки замёрзли. И наконец, когда он смог открыть дверь, Феликс смог спокойно выдохнуть. Дорога была чистой, ровной, не то, что обычно бывает летом: ухабы и ямы. Бывает, летишь в жаркое время по раскаленной трассе города, ветер дует в лицо и резко подлетаешь. Мало приятного. Из-за этого Феликс любил зиму. И надо же, даже кнопка домофона не хотела работать в такой собачий холод. Спустя пару минут Феликс тщетно пытался согреться, грея руки под горячей водой; удивительно, насколько холодной она казалась сейчас. Дзержинский расположился прямо на диванчике друга, обмотавшись пледом. Макс садился рядом, рассказывая про какие-то ситуации на работе: со смешками говорил, что сегодня никто не пришел в университет, только старая вахтёрша, и то, вся обмороженная , побежала пить чай-кипяток в столовую к своей подружке-повару. Затем как Макс почти случайно услышал их разговор и совсем заслушался, позабыв, что в общем-то подслушиванием не любит заниматься. Про то, как у поварихи на даче совсем обломалась от холода и ветра старая яблоня, которую садили они вместе с вахтёршей, Зиной, в детстве , и как она этим расстроена; что внучка недавно уехала жить в Питер и работать, оставив ее совсем одну. Вахтерша же раздосадованно ворчала, что Максим Иоаннович опять потерял свой пропуск, подавая плохой пример учащимся, (ну как тут быть строгой, если даже директор в состоянии потерять такую важную вещь!)что ее очень расстраивало. Потом Зина решила засыпать подружку и другими претензиями в сторону ректора, на что уже Макс тихо хихикая, убежал, сверкая пятками. Феликс сам посмеивался, слушая спокойный голос друга. Макс лег головой ему на колени, с умным видом подняв брови и продолжил говорить что-то, иногда взмахивая руками. Феликс улыбался, кивая, внимательно слушая. Он и сам не заметил, что заснул сидя. За ним уснул и Макс, утыкаясь ему носом в живот и мягкий плед. *** Феликс закинул голову на спинку дивана, смотря на верх. В комнате было тихо и спокойно, раздавалось лишь едва слышное дыхание. На его коленях спал Макс, так удобно положивший голову на ноги. Он иногда во сне, как все коты, дёргал ушком, хмурясь и сжимая в руках ткань брюк Феликса. В эти моменты мужчина умиленно улыбался, чувствуя трогательный трепет в груди, приглаживая друга по мягким волосам. Феликсу вообще нравилось, когда Макс опирался на него, когда спал. Было очень приятно получить такой знак доверия и любви от родного человека, что заставляло Феликса почти смущённо каждый раз улыбаться. Макс проснулся , сонно потягиваясь и поднимаясь . Уже наступил вечер. В голову пришла мысль, что прошло уже триста лет с тех пор, как они живут на земле. В ворота нового дня уже стучался новый год. Две тысячи первый год. Макс наклонился к дивану, опершись о его спинку, мягко оглаживая свободной рукой шею с дрогнувшим кадыком. Он медленно поднял кончики пальцев к подбородку, заставляя уже поднять глаза сидевшего Феликса вверх. Мужчина послушно посмотрел в глаза напротив, перехватывая ладонь, целуя костяшки пальцев, иногда с улыбкой смотря снизу вверх. Макс наблюдал за сценой молча. Он вывел свои руки из плена Феликса, оглаживая уже слегка покрасневшие щеки любимого человека; провел большим пальцем по губам, оттягивая нижнюю вниз, целуя его. Феликс хмыкнул, когда Макс проник языком в рот, поворачивая голову. Ушки иногда врезались в лоб сидящего мужчины, из-за чего тому хотелось то ли смеяться, то ли хмуриться, когда кольца звенели прямо перед лицом. Казалось, Макс совсем забывался, целуя друга так трепетно и жарко, что Феликсу иногда приходилось напоминать ушастому, что неплохо было бы и дышать: в такой момент Фадеев сам пытался отдышаться, опирался рукой о плечо Феликса, неловко кашляя в сторону. Затем он, как ни в чем не бывало, улыбнувшись, тыкался носом в нос друга, тихо смеясь, и продолжал целовать его. Зачастую ни Феликсу, ни Максу, казалось бы, большего и не надо было: всю свою любовь и тёплую привязанность они могли показывать так, совершенно не задумываясь о продолжении. Но сегодня, возможно, был особенный вечер. Под ногами был тёплый ковёр, в котором мягко, как в свежей траве, пропадали ноги; в тёмной комнате, схожей наверное только с зимней ночью в день равноденствия, такой же бесконечно тёмной и долгой, источником освещения служили старые отечественные фонарики, светящие хоть и почти черными, но такими уютными цветами. Они не мигали, позволяя себе лишь слабо освещать маленький милый мирок. Макс неловко перемялся с ноги на ногу, почесывая затылок. Ушки дернулись; наверняка эта ушастая голова что-то задумала, а что, не знал не только его дружок, но и он сам. Феликс удивлённо вздрогнул, когда Макс почти уверенно сел ему на колени лицом к лицу. Мало того, что тот был итак выше Феликса: сейчас мужчина лишь мог достать носом до его подбородка, пока Макс наклонился в сидячем положении. Мужчина почувствовал прилив щемящего тепла, с улыбкой обнимая друга. Серьги звонко зазвенели в полной тишине квартиры, когда Максу пришлось откинуть голову назад под поцелуями любимого. Он вцепился ногтями в плечи Феликса, подвигаясь поближе, не желая, чтобы их вечер хоть когда-нибудь заканчивался. За окном падал мягкий пушистый снег, его белые точки бесконечно мелькали в безветренной погоде. Он итак шёл весь день, и к ночи лишь усилился; в темноте декабрьского дня он казался слишком уютным. Феликс прикусил тонкую кожу на длинной шее, сразу почувствовав, как мужчина напротив шумно выдохнул, оглаживая его спину в полном неведении происходящего: он мог лишь опустить глаза вниз, чего предпочитал не делать. Несмотря на свой солидный возраст, перед другом Макс все ещё мог теряться, иногда совершенно не зная, что делать. Феликс запустил ловкие ладони под футболку, сразу несильно сжимая худые бока, шаря руками по такой же чувствительной спине родного человека, поднимая руки к сведенным ярко выраженным лопаткам. Грубая от постоянной работы кожа рук ощущалась необычно на мягкой коже спины, но так приятно контрастировала. -Феликс… Помнишь, как ты меня тогда назвал? – сидящий мужчина застыл на секунду, отодвигаясь от шеи. Подняв взгляд, Феликс встретился с смеющимися глазами Макса. -Когда?.. – Феликс задрал голову, пытаясь вспомнить, как и почему он мог назвать Макса иначе в каком-то там прошлом. -Тогда. Ну, помнишь… Шестнадцатый век и одна наша встреча… Феликс поспешно открыл глаза с выражением крайнего удивления, сразу закрывая рот ладонью говорившего. -Не продолжай, я понял. Я как-то тебя назвал?.. Вроде ни разу не сказал лишнего… - Феликс поджал губы, смотря в сторону. На самом деле он пытался сдержать свой неловкий смех и улыбку, делая максимально виноватый вид. -О, ну лишнего ты точно не сказал. – Макс опустил голову, равняясь с Феликсом. – Зато как подумал. Феликс неловко улыбнулся, пожимая плечами. -Ну думал я много… Но не додумался, что боги читают мысли. – Феликс не знал, куда себя деть от неловкости. -Я был не лучше. Только вот ты, - Макс ткнул Феликса в плечо – Никогда не узнаешь, что я думал. – Макс так улыбнулся, что от его хитрости у Феликса чуть не посыпались звезды из глаз. Он продолжил: -Так, помнишь ведь? -Такое забудешь… -Интересно было наблюдать, как я из «Ушастой твари» эволюционировал в твоих глазах до просто «Ушастого». – Макс почти по- доброму хихикнул. Феликс резко почувствовал, как вся кровь ушла вниз и все онемело. Было стыдно за себя в прошлом, но он также прекрасно знал, что Макс не обижен. -Прости, я был дураком. Ты никогда не был тварью. Ушастой, но не… Макс засмеялся, утыкаясь лицом в плечо друга. -Нет-нет. Не извиняйся. – Макс поднял ладони, будто сдаваясь под собственным давлением на Феликса. – Как ни крути, ты был прав. И ты бы знал, сколько мне приходилось держать лицо, чтобы однажды не рассмеяться. Феликс облегчённо в который раз за этот вечер выдохнул. -Надеюсь, ты похуже обо мне думал. -Почти. До века двадцатого точно. – Макс сделал задумчивый вид, – а об остальном я тебе вслух уже сказал. – Хотя, быть может, и потом похуже… Феликс улыбнулся, чувствуя как от стыда кровь прилила к лицу. -Вот оно как, ушастый. А ведь не зря думал, что ты ещё тот лицемер. – Феликс хихикнул, хлопая друга по плечу. -В этом ты был прав, как никогда. -Кто же знал, что через четыреста с лишним лет… Феликс аккуратно запустил в кудрявые волосы руки, открывая доступ к шее. За время их разговора укусы обрели свои цвета: из серовато-малинового до красного и наоборот. Завидев самый растормошенный участок кожи, Феликс прикусил его до крови, с удовольствием подмечая болезненное шипение голоса сверху. Мужчина мог с уверенностью сказать, что Максу нравилось происходящее. За все годы, проведённые вместе, друзья изучили друг друга вдоль и поперёк, чтобы банально знать простые вкусы и желания, ища способы для удовлетворения этих потребностей. У Макса слабо задрожали руки, почти незаметно, но такие детали Феликс умел замечать и подмечать. Губы слегка были запачканы кровью, когда Дзержинский коснулся ими пушистых ушек Макса. Его дружок знал, что за годы, проведённые в холодных стенах Резиденции, Фадеев потерял в ушах всякую чувствительность, из-за этого позволяя себе вешать много крупных серьг, чтобы хотя бы ощущать слабый вес на ушах, различать, чтобы они не ударялись о что- нибудь. Хотелось обойтись без повреждений, но не всегда выходило. Очень давно Макс в один неудачный день банально порвал ухо, даже не заметив этого, пока не почувствовал кровь при снятии цепочек и серьг. Но сами ушки Феликсу нравились, с ними Макс выглядел очаровательно, особенно когда от холода они сильно пушились и закрыли волосками всю коллекцию красивых украшений. Мужчина зацепил зубами кольцо, чувствуя в губах горячую кожу ушей. Пока Феликс был занят, Макс пытался отдышаться, чувствуя, как прокусил губу, когда Дзержинский его укусил. Возбуждение от боли скапливалось внизу живота, ярко контрастируя с нежными поглаживаниями спины и мягкими губами на ушках. -У тебя все серьги из железа? Вкус незабываемый… Так сказать…- Феликс глянул в блестящие, такие любимые глаза. Почему-то снова такой привычный и приятный восторг накрыл все существо Дзержинского. Он сместил руку чуть ниже, заставляя любимого хотя бы сравнять с ним глаза, целуя его. Макс зарылся обеими руками в волосы Феликса, растрепывая, и без того потерявшие вид, чёрные локоны. Феликс провел языком по прокушенной губе, кусая её больнее в разы. Когда Макс дернулся, мужчина вцепился рукой в его спину, царапая. -Ты теперь будешь у меня ассоциироваться только с железом. – Феликс тяжело дышал, отодвинувшись, тыльной стороной ладони вытирая и свою, и чужую кровь с подбородка. Макс усмехнулся, продолжая его мысль: -А ты у меня только с ВЧК. Мы ведь схожи? – Феликс соображал слабо, видя как тяжело дышит любимый человек, но посмеялся с такой тупой, на первый взгляд, шутки: -Дорогой мой, я не феррум-Феликс. – Макс откровенно расхохотался, видя уже не в первый раз, что его иногда очень странные высказывания Феликс умел продолжать с абсолютно серьёзным лицом, что заставляло смеяться ещё сильнее. Он пару раз ударил мужчину по плечу, кашляя в сторону от смеха. Феликс же скорчил лицо, чувствуя, что рука-то у его друга тяжёлая, но так было даже смешнее. Макс никогда не чувствовал себя настолько принятым и любимым, как с Феликсом. На Небесах и в Аду он зачастую встречался с полным непониманием и даже осуждением, ведь не вписывался в рамки обоих царств. Пожив какое-то время на Земле, Макс понял, что ведёт асоциальный образ жизни, что в общем то, не считалось чем-то хорошим. И единственный человек, который шёл с ним рука об руку всю его жизнь, был Феликс. Он был первым, кто подал руку в ужасном эпизоде, когда во время войны у Макса не было сил даже встать с кровати. Он был единственным, кто всегда приходил на выручку, тот, кто всегда обнимал и успокаивал, когда были плохие времена. Он был человеком, который смог принять и его сущность, несмотря на собственную глубокую ненависть и отвращение, был тем, кто защищал его до конца, когда даже не было сил встать. Был тем, кто считал его равным себе, был с ним естественным, не пытался врать и увиливать. Проживя миллионы лет в абсолютном неведении, Макс, казалось, только сейчас понял, каково это, быть принятым, и как же это чертовски приятно. И что было самое главное, Фадеев мог с непоколебимой уверенностью сказать, что любил Феликса не меньше, а даже больше. Во времена своей безответной влюблённости Макс мог утверждать, что готов любить его весь остаток жизни, сколько бы тысячелетий ему не пришлось прожить. К своему крайнему удивлению, Фадеев сам не понял, когда его близкий друг стал к нему ближе, чем он сам с собой. Феликс, часто выпив, любил рассуждать, есть ли у человека душа, и как она выглядит изнутри. Он всегда сидел, свесив голову, говоря, что ему бы хотелось однажды её прощупать. Понять, какого она цвета, из чего состоит, какого вкуса и формы. Понять, куда и за что однажды его брат променял свою жизнь. Также Феликс часто шутил, что если у главного бога трех миров все ещё осталась душа, то она точно находится в животе. Так всегда было заведено: солнечное сплетение зачастую и считалось местом «духовной силы». Макс же отшучивался, что его душа уже далеко не в его теле, она во власти одного человека, который будет её держать и беречь до последнего вздоха. Феликс в такие моменты предпочитал уходить от становившегося грустным разговора, ведь он ни разу ни к какому ответу не привёл. Так, наверное, и появилась привычка добираться у Феликса до «души». Делал он это по разному: вёл важные, такие тёплые разговоры, был крайне наблюдательным, прокусывал кожу, целовал сплетение. Пытался ощутить её кожей. Наверное, это была загадка, которая не давала ему покоя много лет, у которой никогда не будет ответа. Макс думал, что под «душой» Феликс имел ввиду эмоциональную близость. По крайней мере, он сам считал душу таковой. Желанием Макса же всегда было дать выход этим эмоциям и желаниям его друга. Ему нравилось банально унижаться, чувствуя приторно-мерзкий вкус стыда, когда Феликс позволял себе прощупывать его живот во время их уединения, кусать Фадеева до крови, прекрасно зная, что Феликс понимает, что ему все нравится, и даже слишком. Они с ним были в этом схожи, будто одинаково воспитаны: и тот и другой позволяли друг другу делать все что угодно, лишь бы любимому человеку все нравилось. И оба прекрасно понимали, что им понравится все, что выдаст в этот раз каждый из них. Макс каждый раз чувствовал, будто пьянеет, когда Феликс прокусывал его кожу во всех ему доступных местах, снова гуляя кончиками пальцев вдоль всего торса, мягко и жарко целуя любимого. Сейчас Макс тяжело дышал, от нетерпения потираясь пахом о ноги Феликса, почти скуля, когда тот снова будет его целовать, доводя до крайней точки. Феликс на это лишь издал тихий смешок, опуская руки к пояснице, но продолжая гладить спину и ребра, водя руками вниз и вверх. Дзержинский почувствовал, что потерял дар речи, когда Макс застонал, уткнувшись лицом ему в тёплую шею. И именно в такие моменты Феликс чувствовал, что он близок к душе Макса, как никогда: он был так открыт и доверчив, что даже почти не верилось, что этот высокий мужчина когда-то был могущественным богом, тяжело передающим и понимающим эмоции. За годы их совместной жизни, он научился уже не создавать, а испытывать такие искренние эмоции, что Феликс иногда мог пустить слезу радости и гордости за своего любимого, который смог научиться испытывать весь спектр эмоций. Реакции не вшиты в людей, их, как оказалось, стоит научиться испытывать. За годы аскетичной и мерной жизни на Небесах, Макс тяжело поверил, что однажды сможет искренне улыбнуться или рыдать. А оказалось, что ещё как мог. Макс почти в бреду шептал имя, которое стало для него за все годы аксиомой самой жизни, любви. -Господи, если ты еще раз… Феликс, чувствуя скорую разрядку, которую он хотел задержать, пытаясь отвлечься, прокусил себе руку, мгновенно фыркая от боли. Макс широко открыл глаза, с ужасом замечая кровь на руке. В принципе, его всегда тошнило от вида крови, если она была не его собственной. Но если это была кровь Феликса, то она вызывала даже чувство глубокой паники и опасности. Он уже почти по привычке начал сцеловывать кровь с рук любимого, пока Феликс пребывал уже от такой картины даже не в этом пространстве, а слишком далеко. Феликс поспешно стёр кровь хотя бы футболкой, чтобы не пугать лишний раз друга с таким страхом. Макс вздохнул, убирая взмокшие у корней волосы назад у мужчины напротив. Феликс покивал, будто не сам сейчас натворил дел. Оба после недолгой паузы снова начали беззвучно смеяться. Ситуация повторялось из раза в раз, и они оба ничего с ней не делали. Действительно, уже нелепость, и даже глупость, вызывала смех. В какой-то момент Макс ойкал и шипел, ведь смеяться было больно чисто физически, но в итоге зажимал рот, пока на глазах виднелись едва появившиеся морщинки. -Макс, тебе не кажется, что мы два бездарных дурака в этом простом мире, которые пытаются все усложнить? -Мне не кажется, так оно и есть. – Фадеев мягко хлопнул ушками. Он всегда так делал, когда боялся реакции на свои слова или был в ожидании ответа. Феликс обхватил друга под руки, утыкаясь щекой в грудь. Макс как обычно, был очень тёплым и мягким, но сейчас будто особенно. Раньше, когда Феликс не был близко знаком с Максом, ему часто приходилось думать, что за этими бездушными эмоциями, наверное, и не скрывается ничего святого. От Главы веяло холодом и усталостью. Надо было видеть удивлённое лицо Феликса, когда он впервые искренне обнял уже своего лучшего друга, чувствуя, что он такой же человек, как и сам Феликс. Также дышит, такой же тёплый, тоже беспокоиться и переживает. И наверное, Дзержинский никогда бы не сказал, что будет так восхищаться простым существованием такого потрясающего человека рядом с ним. Он никогда не задумывался, что человек, на то время Глава, может проживать такие сложные процессы внутри. Эмоции. Что с ним можно вести бесконечно интересную беседу, и никогда после такого разговора не останется точного ответа ни на что в этом мире. Ведь это были лишь рассуждения человека, который не знал свой замысел, который решил, что будет лучше, если все станет самостоятельным. Который решил, что его знания несовершенны в мире, который он сам и создал. Сначала это вызывало вопросы, затем – уважение выбору Главы, ведь в итоге, как все бы не обернулось, оно будет правильным. Часто бывало, долгими вечерами, у костра, печки, даже камина – главное, чтобы бы было то, зачем можно посидеть, они могли всю ночь напролёт рассуждать на важные для них на тот момент темы. Треск огня успокаивал. Уже позже, после середины двадцатого века – мужчины впервые за долгие годы оба почувствовали себя свободными. Макс уже давно потерял полномочия бога, что снимало с него огромный груз ответственности, а Феликс завершил свой первый и последний контракт в жизни, после которого должен был умереть. Именно те годы Дзержинский вспоминал почти со слезами на глазах – в послевоенное время как будто впервые можно было вздохнуть. Брата Феликса они смогли найти, и контракт был выполнен. В их последний день контракта, наверное впервые за всю свою жизнь, Феликс искренне смеялся, пока Макс рыдал. Затем, конечно же, успокаивал его, хотя умереть должен был сам, и рыдали они уже оба вместе. Наверное те годы Феликс бы назвал оттепелью. Будто в то время их отношения должны были подойти к логическому завершению, но не подошли. Феликс остался жив, но теперь был абсолютно свободен и автономен от друга. Хотя не сказать, что раньше он был все время подле Макса: тот никогда не держал его насильно рядом с собой, и уже после просто тихо радовался общению с другом, когда их отношения не изменились после окончания контракта. В мысленном диалоге Феликс мог в итоге сказать, что никогда не уважал и не любил кого также, как Макса за всю свою жизнь. За его особенности, с которыми было интересно жить и работать. За его бесконечно мудрые, но во время волнения такие глупые мысли. За его стойкое и сильное поведение, даже когда он боится до дрожи в руках. Даже когда был вежливым с тем, кто его ни во что не ставил. За его умение учиться и быть равным тем, кого он когда-то создал. Феликс любил его бесконечно, за то, что он был другим. Он был отдельной душой, которая заставляла Феликса удивляться, даже спустя века крепкой дружбы. Он был тем, кого Дзержинский хотел изучать столько, сколько ему отведено времени на земле. Из задумчивости его вывел тихий голос Макса: -Ты в порядке? Я конечно уже не читаю мысли, но у тебя на лице написано, что ты снова все вспоминаешь. – мужчина говорил без тени упрёка, лишь мягкое замечание, будто он подметил важную деталь. -Всё в порядке. Знаешь, я слышал, что из кошек инструменты делают. – Феликс щёлкнул пальцами по кольцам, которые звонко прошлись по всей комнате металлическим звуком. Макс пытался снова не засмеяться, лишь хихикнув. -Мы бы создали металл-ранеток? Феликс зажал рот рукой, в приступе смеха. Иногда ему казалось, что обычный их вечер мог превращаться в цирк из двух клоунов, но с пометкой, что лица у них красные, увы, не от грима. Феликс стянул футболку с мужчины на нем, пытаясь скинуть её на пол, пока она не была перехвачена и аккуратно сложна на спинку дивана. Порядок для Макса был превыше всего. Феликс пытался быть серьёзным. Дзержинский целовал худую грудь, раз за разом пересчитывая кончиками пальцев ребра, будто что-то могло поменяться. Макс на нем нетерпеливо ерзал, поглаживая хотя бы его спину. Феликс удивлённо почти уркнул, когда мужчина просто снова обнял его. Они, в принципе, оба любили обниматься. Но Макс любил в меньшей степени, позволяя себе тактильность только с самыми близкими людьми, и то редко, но объятия действительно заставляли его искренне наслаждаться теплом. Это вызывало чувство восторга в груди, которое Феликс предпочитал выражать поцелуями вдоль ключиц и переплетением пальцев с любимым человеком. Макс мог сказать, что единственный человек в мире, которому бы он хотел отдаться, сидел перед ним и с интересом изучал его костяшки длинных пальцев, иногда их очерчивая. -Феррум-Металл-Ранеток…-Феликс задумчиво протянул. Макс еле держался, чтобы не упасть. Честно говоря, они оба действительно были самыми настоящими клоунами. Феликс лишь хихикнул в который раз за вечер, опуская руки вниз. Лёгкое опьянение не давило на черепную коробку, скорее мягко сдавливало в своей красной темноте. Мужчина огладил ладонью линию с живота вниз, чувствуя, как в лицо ударила кровь. Он закрыл глаза, утыкаясь в ключицы Максу, наконец, развязывая шнуровку на длинных домашних штанах. За окном шумно упала охапка снега с крыши, ударяясь о стекло. Макс обернулся, пока Феликс аккуратно скользнул рукой ниже, оттягивая кромку трусов. Фадеев неожиданно вздрогнул от все ещё холодных пальцев, когда мужчина успел обхватить основание члена, изучающе только проходясь вдоль всей длины. Держать руку в таком положении было неудобно, но Макс слишком хорошо уселся на коленях Феликса, чтобы что-то менять. Фадеев, в свою очередь, неловко сидел, утыкаясь в тёплую макушку у своего подбородка, иногда закрывая глаза от сильных чувств, поджимая губы. В комнате раздался тихий треск. Оба мужчины с непониманием отвлеклись от процесса, с опозданием поняв, что кажется, старые лампочки сегодня отжили свой век. Они потухли, оставив людей в комнате в абсолютной зимней темноте. Раздался тихий, ставший неожиданно громким, голос в такой тишине: -Вот это вечер. Придётся покупать новую гирлянду, а эта была такой родной… - Феликс вздохнул, спрашивая – ты тоже не хочешь включать свет? Макс кивнул, скорее сам себе: -Не хочу. – единственным и очень слабым источником света служило окно, в котором отражались фонари, и падал белый яркий снег. -Вот и хорошо. – Феликс уркнул, снова целуя друга в плечо, поспешно опуская руки вниз, продолжая ласки. В темноте будто обострились все чувства разом, когда было невозможно что-то разглядеть. Был слышен каждый шорох и выдох, шуршание одежды, и, казалось, что даже упавшие снежинки слишком громко приземлялись и липли к окну. Макс чувствовал, как увлечённо Феликс ведёт рукой, другой придерживая мужчину под плечо, будто тот мог упасть. Дзержинский, явно дразнясь, изредка шёпотом в темноту говорил фразы на латыни, которая за годы практики стала почти совершенной в своём произношении у Феликса. Помнилось, как он усердно учил язык, часто сидя вечерами за учениями и церковными книгами, все повторяя и повторяя сложные слова. Практиковался он сам с собой; часто говорил Максу, что хочет говорить с ним на идеальном языке, потому что иначе ему бы стало бы стыдно. В то время Фадеев лишь улыбался и отмахивался, утверждая, что на самом деле это не так уж и важно. Но для Феликса это было так. Мало того, что незнание этого языка когда-то сломало его жизнь, но также и спасло в определённый момент, так и язык был очень любим его другом, а это значило даже слишком много для него. Энтузиазм Феликса поражал. Если он брался за что-то, то непременно заканчивал это до конца, чего бы это ему не стоило. Уже по завершении контракта Феликс устраивался на работу. Все оценки мужчины, как работника, всегда были высокими. Он умел слишком много и был ответственным, выполнял работу точно в срок. За долгие годы он принципиально выбирал профессии, связанные во взаимодействии с людьми, ведь всю свою жизнь обладал сильной эмпатией и желанием помочь нуждающимся. Наверное, отчасти, когда-то давно эти качества в него заложила глубокая вера. Как-будто вся его жизнь строилась на религии, но увы, не держалась только на ней. За века и разочарования он остался человеком, которому уже не нужно было верить, вера исходила из его жизни. Всем своим существованием он мог доказать, что наверняка не соблюдал посты и не причащался, но возможно, верил больше любого Римского Папы и Святого Отца. Крестик мужчина любил носить всегда. Только во время уединения он мог позволить себе взять его в зубы, показывая свою искреннюю преданность и любовь к родному человеку. Феликс терпеливо продолжал, чувствуя, как Макс тяжело дышит, хватается за его плечи, руки, все, до чего он мог дотянуться. Казалось бы, что хоть какое-то удовольствие получал только Фадеев, но это было далеко не так: Феликс представить себе не мог, что смог бы закончить сам, если бы не видел, что любимому человеку все нравится, и главное, что он удовлетворён результатом. Возможно, вся любовь и возбуждение и сводилось у Дзержинского к своеобразному поклонению, в котором он сам иногда забывался, пока заботливый и обеспокоенный друг не намекнет, что он в комнате совершенно не один, и Феликс тоже должен быть доволен всем. Так, наверное, было у них всегда. Со временем Макс принял такую позицию друга, но не смирился с ней. Из раза в раз он продолжал показывать Феликсу, что тоже хочет любить его так, как он любит его. Феликс мягко надавил на головку, сжимая руку ; почувствовав, что Макс близок к концу, мужчина своевременно сообразил, укусив любимого в плечо. Услышав шипение, Феликс резко почувствовал тёплую жидкость в руке; желая продолжить феерию звёзд у друга, он укусил сильнее, затем резко отдалился от него, и подняв голову, наконец, поцеловал. Дзержинский подуспокоился, целуя уже спокойно, в какой то мере даже успокаивающе, мягко; в то же время Макс, ища мщения за причиненную боль, перехватил инициативу, целуя отрывисто, резко, сталкиваясь зубами с Феликсом, кусая его губы. Оторвавшись, они глянули друг на друга, уже полностью привыкнув к темноте. Несмотря на недавний поцелуй, Макс, на удивление, смотрел на Феликса нежно, любяще, уголки его губ были слегка приподняты. Феликс же смотрел скорее удивлённо, его карие глаза блестели, кажется, даже в такой темноте. В такие моменты в груди обоих и рождалась та самая теплота и чувство близости. Макс фыркнул от смеха, высказывая свои мысли: -Ты поражаешь меня из раза в раз. Не кусай себя больше, лучше сразу, чем так. Феликс тихо рассмеялся. -Есть в этом логика, ушастый. Ну я так чувствую. – он сделал гордый вид, подняв нос. Макс помотал на это головой, вздыхая. -Ты невыносим.- Макс мягко и благодарно поцеловал Феликса, наклоняя голову. – Жди следующего раза, я не подведу. Феликс хохотнул, кивая головой. -Буду ждать. – он расслабленно обнял Макса, закрывая глаза. -Э! у нас ещё много дел, не спать. – Макс похлопал засыпающего Феликса по плечу. – Господи, правда уснул? Макс не мог перестать улыбаться, поглаживая друга по голове, обнимая в ответ. -По хайнекену? Феликс встрепенулся, тут же открыв глаз, поднимая бровь. -По хайнекену.