Не подождёт

Это подождёт. А сразу следом липкая мысль о том, что тебе уже 40 лет, Арсений, и может хватит ждать? Но ожидание было привычным. Оно въелось в подкорку, по-хозяйски поселилось в голове, залезло в сердце, еще на шею село и ноги свесило, периодически скрещивая тонкие щиколотки и придушивая, напоминая о себе, словно Арсений мог думать о чем-то кроме. Здесь не место. Сейчас не время. Подожди. Впервые с ожиданием Арсений столкнулся мелким шестилеткой, когда увидел у соседского Максима новый велосипед, а потом, изрядно задолбав отца и буквально выклянчив себе такой же, был вынужден сидеть и ждать Нового года. Это далось не сложно — начавшаяся школа здорово отвлекала от желанного велосипеда, а ожидание было приятным, с привкусом сладкого предвкушения, и только в последнюю неделю декабря сердце маленького Арсения бешено заходилось, и нетерпение переливалось через край. Велосипед в итоге подарили и научили на нем кататься, но вот только ожидание не закончилось. Нужно подождать, убеждал он сам себя, в очередной раз натыкаясь на холодный отцовский взгляд в ответ на плохие школьные оценки: подождать и он обязательно заметит арсеньевские труды и старания, похвалит или хотя бы одобрительно кивнет. Еще немного подождать, думал Арсений, провожая коротким грустным взглядом ровную Женину спину: подождать и она непременно обратит внимание на его ухаживания, проявит ответную заинтересованность и перестанет лишь кокетливо улыбаться, стрелять глазками или глупо хихикать. «Я подожду» бежало в голове красной строкой: подожду и худрук даст главную роль, перестав делать вид что не замечает горящих глаз, юношеской прыти и безумного влечения к театральной сцене. Ждать. Ждать. Ждать. Одно ожидание сменялось другим. Но Арсений терпеливо ждал. И дожидался. И одобрения отца, крепко пожимающего его руку, хлопающего по плечу с легкой улыбкой и тихим «Горжусь». И внимание девушки, уже не Жени, а Алёны, не играющей с его чувствами, а открытой и искренней. И главных ролей, подаривших возможность заниматься любимым делом, подпитывать внутренний огонь и творить. Слезы вытирались, силы восполнялись, впереди маячили возможности и начало казаться, что все — ожидания закончились, можно вдохнуть полной грудью и уехать в Питер, уверенно называть себя членом театральной труппы, сжимать руку любимой женщины в своей, улыбаться и наслаждаться. Но вот только потом накрыло сильнее. Тем же самым ожиданием, но уже болезненным, холодным, скользким и мерзким. Оно стало его верным спутником, приятелем, другом. Забиралось своими тонкими пальцами под кожу, облизывало голые руки, путалось длинными нитями в волосах, заставляя покорно смириться. И ждать. Ждать, что служба в театре наладится, и вернётся былой азарт, заставляющий его дневать и ночевать на репетициях и постановках, а все приложенные усилия окажутся не потраченными впустую. Ждать, что бесконечная работа ведущим даст свои плоды и подарит ему хоть каплю востребованности, чтобы оплачивать несчастную однушку на окраине можно было без зазрения на то, что на еду может не хватить. Ждать, что слова «мы вам перезвоним» превратятся в реальность, а не разобьются о порог киностудий, стоит его только переступить. Ждать, что еще два года назад любимая женщина снова вызовет в груди убойный трепет, а не затихшее море, трепыхаясь полумертвой бабочкой в животе, и кольцо на пальце будет ощущаться теплым металлом, а не удавкой. Арсений часами выгуливал себя по Питеру, радуясь каждой мелочи, каждому камню, каждой стене, забивая мысли воспоминаниями о дождях и редком солнце, о грязной Неве и огромном заливе, о детском смехе и старческих разговорах, о вкусном кофе и невкусном алкоголе. Он работал как проклятый, буквально выгрызая путь вперёд, только бы дальше от жизни «копейка в копейку». Терпеливо и стоически ходил на кастинги, выкладывался на полную, гордо смотрел в глаза и слушал неоднозначные ответы, смиренно кивал на «перезвоним» и лелеял надежду, что дождется звонка. Продолжал целовать нелюбимые губы, запихивая мысли о неправильности дальше и глубже, искусственно подделывая эмоции и убеждая себя в том, что так будет лучше, Арсений, так будет надежнее, Арсений, так будет тише и проще, Арсений, и тот минет от смазливого блондина, чье имя ты даже не помнишь, в подсобке клуба ничего не значит, Арсений. Он делал все, чтобы ожидание не висело над ним дамокловым мечом. Казалось, оно извечно, и уже настолько плотно обхватило горло, перекрывая кислород, что и вдохнуть больше не получится. Но получилось. Весьма спонтанное знакомство через знакомых привнесло в жизнь Арсения Серёжу, а вместе с Серёжей пришел театр импровизации. Серёжа, обладая характером плюшевого медведя и ростом метр с кепкой, чуть не врезал ему, завидев синяки под глазами размером с курточный карман и силой затащил на их выступление под предлогом развеяться. Это ощущалось как ведро с ледяной водой на голову. Ну или любовью с первого взгляда. Арсений завороженной мышью смотрел за происходящим, впервые за долгое время искренне смеялся, а по окончании разошелся такой восторженной речью, что Серёже пришлось демонстративно взять его за локоть и вытащить на улицу. Арсений, прерываясь на благодарности и хвалебный полушепот, попросил присоединиться. Серёжа неоднозначно повел плечом и подмигнул, а мысли Арсения вмиг вернулись туда, к велосипеду, к детскому предвкушению. Ожидание, обосновавшееся грубым ошейником, больно царапнуло своими когтями, намекая, что их счета с Арсением еще не окончены, но послушно отступило, темным пятном спрятавшись в сердце, впервые за столько времени не раздирая кожу, а теплой рекой стекая по венам. Глаза снова загорелись, а все такая же копеечная зарплата, все такое же сухое «мы перезвоним» и все такая же нелюбимая женщина рядом вмиг оказались мелочью. За спиной появились невидимые крылья. Арсений творил, горел, искрил. Месяц сменялся месяцем, а энтузиазм не кончался. Поэтому когда пошли разговоры про Москву, про шоу на телевидении, про каких-то ребят с Воронежа и про еще бóльшую работу, Арсений встрепенулся только после того, как по грудной клетке поскребли. Легонько и быстро, но секундно подавившись вдохом, он быстро осознал — ожидание никуда не ушло, а лишь тихонько сидело и ждало. Он был как под наркотиком, в розовых очках или просто ебанутым, но сам виноват что нырнул в это всё с головой, забыв о том, что на дне кроются острые камни ожидания, с удовольствием принимающие его былое легкомыслие в свои бетонные объятия. На руках лежали билеты в Москву, а по грудной клетке снова поскребли. Рядом Серёжа с Зоханом о чем-то оживленно спорили, а Арсений мог только пялиться на этот кусок бумаги, выглядящий как смертный приговор, и ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Снова. Одно ожидание опять началось сменяется другим. Что вот мы подождём, и первый пилот примут, перестав кормить обещаниями. Ещё подождём, и будущее перестанет быть расплывчатым пятном, пугающим настолько, что хотелось волком выть от бессилия. Ещё подождём и может хватит смелости развестись с давно не любимой женой. И сверху еще немного нужно подождать, чтобы этот несуразный Антон Шастун перестал заполнять своим присутствием все арсеньевские мысли. Здесь вообще получилось очень странно. Вот Антон сидит напротив, в каком-то кошмарном сером свитере и таких же кошмарных спортивках, что-то печатает в телефоне, периодически поправляя свою короткую челку, шмыгает носом, громко смеется в ответ на шутку Серёжи и на Арсения даже не смотрит. А Арсений что? А ничего. Он смотрит, неосознанно улыбаясь в ответ и обводя взглядом каждый сантиметр от больших ушей до тонких запястий, скрытых под тонной браслетов. Вдруг Антон поднимает взгляд, цепляется им прямо за арсеньевский и улыбается широко, до лучиков в уголках глаз. Кажется, сердце остановилось или наоборот забилось сильнее — Арсений не понял, — но что-то явно щелкнуло. И заскреблось. И продолжало щелкать и скрестись каждый раз, стоило задержать руку на чужом плече дольше положенного или намеренно заглянуть в чужие зеленые глаза, зная, что в свои голубые и так уже смотрят, или крепче сжать запястье, большим пальцем обводя острую косточку, или садиться плечом к плечу, соприкасаясь коленями. Ожидание уже не скреблось, оно долбило как проклятое, как бы намекая, мол, давай Арсений, шагни на эту дорожку и тебя распидорасит в щепки. Было страшно. А еще стыдно. И очень грустно. Жена сообщает, что у них будет ребенок, а продюсеры сообщают, что и второй пилот не принимается тоже. Антон же ничего не сообщает, просто молча протягивает пачку сигарет и хлопает по плечу. Тем вечером не было сказано ни слова, а тепло чужого плеча и запах сигаретного дыма отпечаталось в памяти, кажется, навсегда. В это ожидание Арсений упал с разбегу. Его тут ждали. Ждали и раскрыли свои мерзкие лапы в объятия. Работы становилось больше, домой хотелось меньше, в голове каша, в сердце — перерубленные чувства. Арсений стал чаще курить, меньше спать, больше целовать жену, надеясь, что в карих глазах перестанут мерещиться зеленые. Купил квартиру в ипотеку, подписав документы и попутно обливаясь стыдом. Все сбилось в один комок, распутать который не удавалось ни радости от новорожденной дочери, ни походу к психотерапевту. Арсений до боли в сердце боялся сделать хуже и оступиться, чтобы не разрушить и так хрупкий мир. Он ходил не то, что по тонкому льду, он ходил по пленке, где один необдуманный шаг означал путь в бездну. Грудную клетку изнутри расчерчивали глубокие полосы, когтистыми пальцами ожидания оставленные. Он так и не понял, как это произошло. Видимо, эйфория от принятого третьего пилота и скорых съемок настоящей телепередачи настолько затуманили разум, что Арсений очнулся только тогда, когда ладонью проехался по чужим ребрам, а собственный бок сильно сжали окольцованные пальцы. Они с Антоном целовались в закрытой туалетной кабинке бара, в который всей командой пошли отметить долгожданный успех. Никаких бабочек в животе или животной страсти. Просто хотелось. И не хотелось сопротивляться. Осознанием ебануло позже. Тогда, когда Антон больно укусил его за нижнюю губу, и прижался своими бедрами к арсеньевским. Пришлось торопливо оторваться, прошептать хриплое «извини» и, бросив виноватый взгляд на растерянного, но такого красивого Антона, пулей выбежать сначала из туалета, а потом и из бара, спешно и невнятно объяснив что-то Стасу и Диме с Серёжей. Пальцы дрожали, сердце колотилось отбойным молотком, а ехать к Серёже не хотелось, зная, что придется объясниться позже, когда он сам вернется домой. Арсений взял билеты на ближайший утренний поезд и всю ночь бесцельно шатался по московским улицам, успокаивая глупое сердце и мысли. Думалось обо всем и сразу. И о том, что это ошибка, и о том, что может и нет? Об измене не думалось. Нельзя изменить тому, кого не любишь, какие бы печати в паспорте и подписи на документах не стояли. Водопадом на плечи разлилось ожидание. Холодное. Стыдное. Самому себе признаваться не хотелось, как долго желание в нем томилось — от макушки до кончиков пальцев, до закусанных губ и неподобающих фантазий. Острые когти уже не скреблись. Они впивались во все внутренние органы, подсказывая и напоминая о незаконченных счетах. Вот только впервые Арсений был не против. А лучше бы был. Первые съемки маячили перед ним двухметровой сутулостью и длинными конечностями, зелеными глазами и тотальным игнорированием. Приветствия были сухими. Прикосновения — обрывистыми. Но шея будто сама сворачивалась на антоновский смех, глаза подсознательно натыкались на чужие пальцы, локти, колени, широкие плечи и ровный нос. Тянуло бешено. И так же бешено было страшно. Нужно было начать с разговора. С какого именно — непонятно. И чем сильнее он закапывался в собственные страхи и ожидания, тем глубже острые когти затаскивали в свою метафорическую яму. Жена сдалась первая. Слезы, крики, тихие извинения, колкие взгляды, дрожащие руки. Алёна собрала дочь и ушла, взяв с него обещание звонить. Оставалось только устало кивнуть. На разговор с Антоном Арсений решился очень нескоро. А когда уже откровенно прижало, а заламывать пальцы стало невыносимо, и вымолвить из себя получилось что-то похожее «нам надо поговорить», он наткнулся на задумчивый взгляд и хмурые брови. Длинные пальцы больно сжали запястье и поволокли за собой в сторону улицы. А уже там, закуривая сигарету, выжидающе смотрели. И ждали. — Тот поцелуй в баре, — это все, что Арсений смог выдавать из себя, чтобы окончательно не упасть хотя бы в собственных глазах. — Не переживай, я и так все понял. — Антон затянулся сигаретой в последний раз и придавил ее кроссовком, — Мы были пьяны и веселы. Все в порядке, просто забудем. И только когда за Антоном хлопнула дверь, Арсений встрепенулся. Он хотел сказать так много, а на деле позорно смолчал. Хотелось догнать, сгрести в объятия и шептать какой-то безысходный бред о том, что хочется еще, что Антон просто чудесный и он не может думать ни о ком другом уже многие месяцы. Но он этого не сделал. Он тряпичной куклой ввалился обратно, кое-как доснялся, на встревоженные вопросы отмахивался, на серьёзный серёжин взгляд устало закатывал глаза, а по окончании быстро собрался и уехал. Уехал в пустую питерскую квартиру, заливать в себя алкоголь и думать. И ждать. Господи, как же хорошо он научился ждать. С убойным смирением, приняв это вечное и когтистое, поселившееся внутри. Было больно. Было страшно. Было невыносимо до сбитых костяшек. Он ждал, когда эти неожиданные чувства пройдут, позволив ему хотя бы спокойно дышать, но те, как назло, разгорались только сильнее, стоило услышать чужой заливистый смех, поймать взгляд, дотронуться или почувствовать прикосновение в ответ. Популярность росла, между ними искрило и не заметить это не мог только слепой, так что пришлось трусливо поджать хвост и отдалиться. Агрессия, боль и отчаяние лилось прямо из всех щелей, а когтистые лапы напоминали о больном — не дождешься. Воспоминания про велосипед казались искусственными и выдуманными. Ожидание плотной коркой покрыло Арсения — вся его жизнь превратилась в бездумный и абсолютно инертный поток одного за другим. А потом случился еще один такой же пьяный поцелуй. Какой-то гастрольный город, соседние номера, заполночь, адреналин и нескрываемое желание. Они впивались друг другу в губы до тех пор, пока Антон не начал задыхаться и попросил секундную передышку. А потом еще. И еще, но уже не по пьяни. Разговоры давались сложно, почти невозможно. Было неловко, стыдно, больно. Хотелось опустить руки, сдаться когтям на растерзание и крикнуть «ты окончательно победило», но сердце упрямо заходилось только от одного вида родинки на кончике носа, от вьющихся волос, от длинных ног и широких плеч. Арсений ругался с собой, с Антоном, со Стасом. Показательно хлопала дверь, слезы проглатывались вместе с алкоголем, признания душились еще в початке, а потом вырывались в истериках, как то, что уже невозможно держать в себе. Поцелуи обжигали, следами оставаясь на ключицах, на шее, на груди и на бедрах. И отказаться от этого казалось чем-то таким же невозможным, как и впитать эмоции в себя полностью. Было страстно, быстро, тягуче, медленно, нежно. До искр перед глазами. До рвущихся наружу звезд. Изо дня в день. От ожидания до ожидания. Арсений привык ждать. Он всю свою жизнь ждал. И жить без призмы ожидания казалось невозможным. Ждать подходящего момента. Места. Закона. Так может… Из тяжелых и внезапных мыслей его отвлек зашевелившийся под боком Антон. До будильника оставалось еще минут 20, так что, вырывая остатки сна у реальности, он притянул Арсения к себе за талию и, уткнувшись носом в плечо, засопел дальше. …пора остановиться? Эта мысль стрельнула внезапной пулей и попала прямо в центр сердца. Арсений дурак. Самый настоящий дурак. Он так зациклился на том, что вечно чего-то ждёт, что и не до конца понял, что ждать-то ему больше нечего. Под боком у него лежит самый желанный и самый любимый в мире человек, отношения с которым перестали напоминать американские горки и превратились в океан из нежности и бесконечной любви. У него потрясающая работа, внутренний огонь к которой только крепнет. У него спектакли, дающие любви к театральной сцене выплескиваться на тысячи зрителей искренними улыбками и горящими глазами. У него свои фотосессии и проекты, позволяющие передавать всю свою творческую душу через фото и слова. У него замечательные друзья, чудесная дочь, ясное будущее и нет тревог о том, что все пойдет не так. Так чего же он ждал? Захотелось дать себе по лбу. Но от лишнего шевеления проснётся Антон, а легли они поздно и будить его совершенно не хотелось. Но решение было. Оно такое легкое и простое. Правильное. Такое долгожданное. И спустя три недели, Арсений, стоя на кухне, заваривая себе кофе и фруктовый чай для Антона, улыбался во все 32. Сегодня когтистые лапы покинут его навсегда. А пока на кухню мешком картошки с мешками под глазами выплывает сонный Антон и хриплым голосом интересуется, чего это Арсений с утра пораньше лыбится-стоит, тот только ставит перед ним чашку с чаем, целует в макушку и просит освободиться пораньше. Антон глядит подозрительно, но кивает. А Арсений не может не улыбаться. В душе штиль. Когти спрятаны. Он провожает Антона в офис, а сам уезжает на рекламные съемки с Димкой. Тот крепко пожимает арсеньевскую ладонь и замечает его чересчур счастливое настроение. Арсений только отмахивается, обещая рассказать как-то потом. А сам светится. Наконец-то воспоминания про велосипед не кажутся липовыми. Он соглашается на предложение Димы подвезти, по дороге жалуется на совсем не зимнюю московскую погоду, потом крепко обнимает, желая всего новогоднего ему и его семье, и бодро топает домой. А через полчаса получает сообщение от Антона, что тот освободился и в течение часа будет дома. Сердце заходится бешеным стуком, ощущение, что он вот-вот распакует этот новый велосипед. Ничего не царапается. Когда Антон подозрительным котом заглядывает из-за входной двери, Арсений, выбежавший его встречать еще на звук вставляемого ключа, стоит и светит блистающей улыбкой. — Арсений, все в порядке? — спокойно, но осторожно спрашивает Антон и быстро чмокает его в щеку, — Уж больно загадочный ты сегодня. А тот кивает быстро-быстро и подходит вплотную, не давая Антону даже разуться. — Ты не сильно устал? Не голоден? — почему-то шепотом интересуется Арсений. — Та нет, — неуверенно в ответ. — Тогда поедем прямо сейчас. Я поведу. — Арс, куда по… Но договорить Антону не дают, затыкая поцелуем, прежде чем он что-то спросит. И поцелуй этот, нежный и ласковый. Такой обыденный и привычный. Нужный. Долгожданный. Арсений натягивает куртку, буквально впрыгивает в кроссовки и за руку тащит ничего не понимающего Антона к лифту. Пока они спускаются с 11 этажа сам лезет в антонов карман и вытаскивает ключи от машины. Тот все еще озадачен, но смотрит доверительно и вопросов не задает. Тахо игривой кошкой рычит и заводится, адрес в навигатор вбивается, шальная улыбка в сторону Антона посылается очень легко и непринужденно. — Я все объясню, — руки легко выворачивают руль, выезжая со двора. Ехать минут 20. Антон рядом рассказывает что-то забавное с сегодняшних съемок, про Минских и обед с Айдаром, а Арсений слушает и думает — ну вот же. Вот. То самое. Долгожданное. Они подъезжают к новостроенному жк уже в ранних сумерках. Антон подозрительно косится, но послушно выбирается следом. Арсений цепляет его за мизинец и открывает калитку во двор. Там цветными боками блестит навороченная детская площадка, живая ель в углу украшена большими шарами и гирляндами, десяток парковочных мест занимают чужие автомобили, но Арсений улыбается и смотрит только на Антона. Так и не разлепив пальцев, они подходят к подъездной двери, заходя во внутрь. Добродушный усатый консьерж приветливо здоровается и бодро басит «с наступающим», по-смешному отдавая честь. Бросив то же самое в ответ, Арсений заталкивает Антона в лифт и нажимает последнюю кнопку. — Слушай, Арсений, а если… — начинает Антон, когда цифра 15 сменяется 16, но Арсений только мотает головой, и, переплетая их ладони, выходит на площадку. Два поворота налево. Три поворота ключа. Внутри пусто и темно, только фонари за панорамными окнами оставляют фигуристые узоры на голом полу. Арсений нашаривает рукой выключатель и все заливается светом. Широкая прихожая заканчивается огромной гостиной, с теми самыми окнами-панорамами. Арсений манит Антона дальше. Налево идёт разворот на кухню, но рассмотреть ее не дает, а останавливает Антона по центру просторной гостиной. — Где-то с месяц назад я начал думать о том, что всегда чего-то ждал, — негромко начинает Арсений, фокусируясь на лице напротив, — Ждал удачного момента, удачных событий. Думал, что я вот подожду, и все будет. Старайся сколько хочешь, делай что хочешь, но жди. Вечное ожидание чего-то настолько въелось в мою жизнь, что я смирился. А больше ждать не хочется, — он в два шага прошелся к лежащем под стеной коробкам и достал из одной какую-то темную папку, — и я решился. Взгляд Антона был цепким и внимательным. Арсений, не отрывая от него взгляда, опустил руку в папку и достал какие-то бумаги. — Это наша квартира, — он протянул Антону бумаги, — Я купил ее здесь. В Москве. Для нас. У нас на нее абсолютно равные права. С этим пришлось повозиться и связаться с определенными и проверенными нотариусами, но все получилось. Я больше не хочу чего-то ждать. Я хочу быть тут и сейчас. С тобой. Подожди, — Арсений быстро запротестовал, прежде чем Антон успел открыть рот и что-то сказать, и обратно лезет в папку, — это не все. Помнишь, что ты дарил мне на прошлый Новый год? — Конечно помню, — и в антоновых глазах глубокая нежность, — я сделал тебе предложение. — Именно его, — подтверждает Арсений, — И, разумеется, я ответил «да». Там, дома, на нашей кухне. Но теперь у нас есть возможность сделать это официально. Чтобы я еще тысячу раз ответил «да». Это два билета в Нидерланды на февраль, — характерные картонные корешки легли в чужую руку. — Я не хочу больше ждать. — Господи, Арсений, какой же ты сумасшедший, — полушепотом прямо в губы, за секунду до поцелуя. Самого нежного. Самого главного. Здесь и сейчас, среди голых стен и высоких потолков, запаха шпаклевки и холодного зимнего вечера. Самого долгожданного. Когтистые лапы больше не поцарапают. Ожидание закончилось.