Спешка

      Короткую программу из-под Пети выдёргивают за три дня до контрольных прокатов. Он хотел бы клишированно и понятно сказать, что ему обидно до слёз — но это даже не так. Ему пугающе никак. Словно в груди образуется чёрная дыра, в которую проваливается всё, оставляя после себя только глухую, тянущую пустоту. Он машинально продолжает готовиться, вспоминает прошлогоднюю короткую программу на замену, вытаскивает старый костюм — и всё это кажется каким-то… бессмысленным.       Формально, конечно, ему ничего не запрещают, можно дерзнуть и всё-таки выскочить на лёд под «Раммштайн». Но тренеры в голос советуют этого не делать. Не нарываться, временно затаиться, поискать варианты. Попробовать вернуть новую короткую уже к соревновательным прокатам, а до этого показательно подчиниться. Петя не уверен, что они найдут какие-то «варианты». Мысленно он уже прощается с так нравящейся ему программой. И тоскливо думает: да это же не остановить будет, если один раз позволить. Потом так же настойчиво порекомендуют убрать ещё музыку, и ещё, и ещё — почему не влезть в чужой плейлист со своими вкусами, раз уж пускают?       Вечером он листает новостную ленту и отстранённо замечает: а вот Запашному, видимо, не сказали, что связываться с Линдеманном не положено, он Тилля в своём цирке снимает в клипе, и ничего. Ему можно. С другой стороны, Запашный всё-таки фигура известная, и наверняка со связями. А кто такой Петя Гуменник? — так, никто. Ногтем придавить можно, как вошь.       На контрольные прокаты он приезжает откровенно эмоционально выпотрошенным. А там ещё и съёмки всяких дурацких профайлов для оформления шоу, и нужно плясать и улыбаться, а Пете откровенно не до этого. Он всё делает дежурно, и эту дежурность в нём немедленно чувствуют, начинают переснимать, просят дать нормального огня. Немного хочется выть: у него и так запала никакого, а этими пересъёмками из него последнее вытягивают, и становится только хуже. Петя откровенно не понимает, как выдавить из себя то, чего от него ждут. Как в тумане, он просит о передышке, предлагает пока вместо него отснять кого-нибудь, у кого таких проблем нет, кто нормально справится. Ему позволяют — а ещё через несколько минут Петя обнаруживает себя в коридоре, сидящим на подоконнике, со стаканчиком кофе в руках и в компании Матвея.       Это… не худший вариант. Матвею не нужно, чтобы на него тратили энергию; напротив, он прямо-таки бурлит ею сам, готов расплёскивать её вокруг себя, словно она выкипает через край. И на Петю он смотрит сочувственно, мягко убалтывает, пытаясь снять напряжение хотя бы частично.       — Я бы сказал «танцуй, будто никто не видит», но под камерами ты в эту мантру явно не поверишь. Я и сам-то в неё не верю, если честно, — делится он. — Зато верю в то, что переживать большого смысла нет. Наверняка всё смонтируют и выставят так, что никто особо ничего не разглядит. Ну, разве только особо увлечённые зрители, готовые на вдумчивый пиксель-хантинг. Так что выдохни. Позора не будет.       — Да я не об этом думаю, — возражает Петя. — Это-то конечно, позора будет не больше, чем в прошлом году — а там особо никто ничего и не предъявлял. Нет, я… из-за другого.       — Расскажешь? — мягко спрашивает Матвей. Петя мотает головой, не готовый сейчас вслух смаковать свои неприятности.       — Да скоро сам узнаешь, — говорит он. — Это… как шило в мешке, всё равно вот-вот вылезет наружу, на всеобщее обозрение.       — У тебя это звучит едва ли не похоронно, — замечает Матвей. На его лице проступает беспокойство, граничащее с тревогой, и он всё-таки пытается выяснить больше: — Это что-то, связанное с прокатами? С программами? Не травма, надеюсь? Я могу тебе чем-то помочь?       — Ты уже помогаешь, — заверяет его Петя. Светлое тепло, которое вокруг себя распространяет Матвей, немного помогает не концентрироваться на плохом, смотреть в будущее с чуть большим оптимизмом и немного верить в то, что и впрямь всё улучшится, настроится, образуется, найдутся способы сделать так, как хочется, а не так, как «рекомендуют». Но это, конечно, всё самому. Втягивать в это Матвея совершенно незачем — ещё, чего доброго, проблемы перекинутся на него, а это уже совсем ни к чему. — Этого вполне достаточно.       Матвей недоверчиво хмыкает. По нему явственно видно, что он с Петиными тезисами не согласен. Но потом Матвея выдёргивают обратно в студию, кричат, что подошла его очередь сниматься. Петя смотрит ему вслед, и так и хочется потребовать: верните. Он только-только начал справляться, ещё пять минут — и более-менее воспрянул бы духом. А теперь — теперь ему придётся всё-таки добывать из себя энтузиазм самому. Он тоже возвращается в студию, смотрит, как Матвей под камеру играет с Макаром в какое-то нелепое строительство башни, и пытается провернуть что-то очень хитрое, а в итоге обхитрить умудряется только сам себя, но совершенно этому не расстраивается, только смущённо смеётся. Вот бы Пете такую лёгкость — но он так не умеет, а всё равно что мельничные жернова на себе таскает.       Во время контрольных прокатов, естественно, всё тайное становится явным и выплывает на свет. Что короткой программы, которую Петя так старательно тизерил в соцсетях, у него в итоге нет. И не понять, делают ли осторожные, чуть сбивчивые комментарии тренера и такие же сдержанные, выверенные пояснения Пети лучше или хуже. Зато уж точно Пете становится худо, когда он сперва видит Матвея, что-то сосредоточенно и серьёзно втирающего журналистам, а потом и слышит, о чём именно речь. Ох, молчал бы, дуралей! Но Матвей почти яростно задвигает речь о свободе искусства, выбора музыки, и прочая, и прочая. И, в общем, не надо быть большого ума, чтобы понять, что его сподвигло на такие рассуждения и что он сделать пытается. Он защищает и делает это до неприличного откровенно, даже не пытается ограничиться осторожными обтекаемыми формулировками, как это делали другие, чтобы и поддержку выразить, и не нарваться. Матвею как будто до глубины души плевать, нарвётся он или нет, он вываливает всё, что думает, и даже не пытается сдержаться.       Петя ловит его за локоть, едва Матвей выбирается из кольца журналистов, и торопливо тянет прочь.       — Ты что творишь! — шипит он. — Вообще себя не жалко? А ну как тебя начнут гонять за такие выступления?       — Во-первых, мне жалко тебя, — возражает Матвей. — Отбирать короткую в последний момент — это свинство. Во-вторых, мы сейчас боремся с прецедентом: вот он, на наших глазах растёт и ширится. Если просто молча отпустим твою музыку, если выяснится, что так можно поступать — чего доброго, дальше подъедет целый список фигуристов с сомнительным музыкальным сопровождением. Ну и в-третьих — это ты, наверное, и так слышал, — я рассчитываю, что если я так встряну, за меня тоже кто-нибудь вступится.       — Например, я? — предполагает Петя.       — Например, ты, — охотно соглашается Матвей. И смотрит доброжелательно, и весь он какой-то тёплый и уютный, будто бы готовый в любой момент обнять и укутать сочувствием. Его готовность даже кажется немного чрезмерной для дружеской, словно в ней сокрыто нечто большее — и, поддавшись очарованию момента, Петя тянется к Матвею, заталкивая его за угол, в пустующий коридор.       Он успевает почувствовать на своих губах чужие губы — тёплые, сухие, чуть шершавые. Успевает слегка опьянеть от этого мгновения, почувствовав, какое оно приятное. Потом Матвей шарахается от него.       — Ты что? — напряжённо спрашивает он. — Зачем? — И глаза его сразу становятся настороженными, и контуры всей его фигуры словно замыкаются, переставая так щедро расточать тепло, а Петя… у Пети просто руки опускаются. Господи, да что ж он такой неловкий и то и дело лепит что-нибудь неправильное. Вот и сейчас — умудрился же принять дружескую поддержку за что-то надуманное, преувеличенное. Чёрт. Ему просто хотелось в эти мгновения ещё тепла, хотелось ещё отчётливее почувствовать, что он не один и может бороться за себя — ну и… получается, напрасно он за этими желаниями пошёл.       — Прости, — говорит Петя, чувствуя, что его вот-вот окончательно утащит в бездну уныния. — Мне показалось, что ты… что мы могли бы… неважно. Я ошибся, — выдыхает он, отказываясь от попыток облечь свой порыв в разумные слова. Если бы у него было время подготовиться, продумать речь, насытить её внятными аргументами — было бы совсем другое дело. Но времени нет, есть только полные недоумения глаза Матвея напротив.       — Ты что, решил, что должен это сделать из-за того, что я попытался за тебя заступиться? — спрашивает он, удивлённо вздрагивая светлыми бровями. — Моё поведение так выглядит?       — Не знаю. Мне показалось, что да, — признается Петя. — Но я не думал, что должен. Я думал, что я хочу, и мне показалось в какой-то момент, что ты тоже хочешь. Но я, получается, неправильно понял. Давай не будем к этому возвращаться.       Ему на шею вдруг ложится ладонь, давит, заставляя склониться, и тёплые руки обвивают плечи.       — Нет, ну почему же? Можем вернуться, — возражает Матвей, мягко мурлычет, словно убаюкивает Петину тревогу. Задохнувшись, Петя сгребает его в охапку, крепко обнимает, и Матвей выворачивается, смеясь: — Полегче, полегче! Место неподходящее для таких… возвращений, не находишь?       И не поспоришь. Они снова поднимают эту тему уже в отеле, в Петиной комнате. Матвей сидит у Пети на кровати, и его щёки пламенеют тёмным румянцем, но отступать он явно не намеревается.       — Давай проясним, — говорит он чуть скованно. — Я вылез со своим спичем потому, что действительно думаю всё то, что сказал. И сделал бы всё то же самое, если бы считал тебя просто другом. Моё к тебе особое отношение тут не определяющий фактор. Хотя на то, с каким пылом я высказывался, это повлияло.       — То есть, у меня нет розовых миражей в глазах и я не выдумываю того, чего нет? — проясняет Петя со своей стороны. И наконец прямо произносит слова, которые они с Матвеем до этого всё время осторожно огибали: — Получается, я и правда тебе нравлюсь?       Матвей улыбается скованнее прежнего.       — Правда, — признаёт он. — Но я не хотел, чтобы это вскрылось так. Это как-то криво выходит. Как будто тебя в угол загнали, а я единственный тебе руку протягиваю, и ты поэтому ко мне тянешься. Вымученное всё, что ли. Давай не будем спешить? Убедимся, что ты не ошибаешься в отношении того, что чувствуешь ты сам, и тогда…       Петя дёргает его на себя, мешая закончить.       — Нет уж, давай поспешим, — спорит он и всё-таки тянется за поцелуем. — Я так тебе рад, ты бы знал! Останься, пожалуйста.       Матвей уступает почти сразу.