Дары Волхвов

“my snowman and me.”

На пошарпанном деревянном столе, уныло поблескивая, лежало несколько медных монет и один стаг, и Люк продолжал сверлить их взглядом, будто в надежде, что те размножатся. Или в попытках окончательно смириться со своей незавидной судьбой. Вот ведь она перед глазами, не где-то там, а здесь: у него совершенно, абсолютно точно нет денег на подарок для дяди, а завтра Рождество. Их первое Рождество вместе вдали от семьи. Сбережений у него не было, деньги за подработку, на которые он рассчитывал, хозяин мясной лавки выплатить перед праздником не смог, а снег за окном валил все с большей силой и все сильнее раздражали завывания уличных певцов. И Люк не представлял, чем сможет порадовать дядю на эту мелочь, как найдет ему подарок, хоть сколько-нибудь достойный его. Всё-таки… Их первое Рождество вместе. Не в кругу любящей — и надо сказать, очень шумной — семьи, а в скромной квартирке за 8 стагов в неделю; не у теплого камина в дедушкином доме с огромной ёлкой, сверкающей красно-зелеными шарами, а в окружении серых стен, одна из которых всё же была украшена еловой веткой с лентами на ней. И никакой горы подарков… И даже одного маленького — уродливо завернутого в пергамент, но зато с любовью — не найдется. А завтра Рождество... Они с Эймондом молча и единогласно решили домой не ехать: то ли из-за непогоды, то ли из-за непозволительно дорогих билетов на поезд. Как пункты в списке причин ни переставляй, результат тот же: в их маленькой квартирке они одни, и никто другой в эту халупу дух праздника не принесёт. Только если задует через щели в окнах. Хотя Люк нашел утешение в этой ситуации: не его большая семья — так хотя бы дядя будет рядом. Всё лучше, чем в большом, презрительно молчаливом городе оставаться совсем одному в Светлый праздник. И уже огни, развешанные в витринах, казались не такими раздражающими, а музыка, лившаяся из окон соседей, не такой издевательски-веселой. И всё ещё у Люка не было денег, чтобы сделать Рождество по-настоящему праздничным событием… в имеющихся обстоятельствах. Ведь это лишь один вечер и утро из целого года, когда можно поверить в чудо и самому его сотворить. Когда можно забыть обо всех невзгодах и сильнее влюбиться в жизнь. А после — снова тоскливая, перемежающаяся с мелкими житейскими радостями рутина. На Драконьей ферме всё давно шло не очень. В последние годы дедушке совсем нездоровилось, а уж в этом он и вовсе слёг. Матушка, братья и остальная семья изо всех сил пытались свести концы с концами. И неплохо справлялись. Но деньги ему мама высылать больше не могла, о чем сообщила в не столь давнем письме, сокрушаясь и прося прощение. Да и в самом начале, когда денег ещё хватало, речи не шло о том, где Люк будет жить, когда поступит. Конечно же у своего дяди, который уж год как обосновался в Гавани — так можно было экономить на аренде. Ведь квартирка у Эймонда была хоть и маленькой, но квартиркой, где вполне могли уместиться двое. Эймонду, правда, никто об этом не сообщил. И он был крайне удивлен, в один славный день увидев Люка у своей двери с покоцанным чемоданом в руках и невинной улыбкой на лице. Выбора не было, родство обязывало. И у Люка тоже его не было. Не потребовалось много времени, чтобы осознать, что поры студенчества с увлекательными занятиями, чаепитием после них, с выпивкой в пабах и пьяными беседами с сокурсниками ему не видать. Люк устроился помощником к мяснику и отныне спешил на работу стремглав, едва заканчивались лекции, не замечая лиц, не внимая окликам. Так и проходил день за днём. А по вечерам он, измождённый, возвращался в пустой серый дом — и все же это ощущалось куда лучше, чем звучало. Потому что в этот дом должны были скоро прийти. Люк готовил ужин, накрывал скромный стол и ожидал дядю с работы, — порой прямо так, уронив голову на ладони, мог прикорнуть, но всегда с упорством дожидался. И если этим вечером, в Сочельник, ему придется встретить Эймонда без подарка, все с таким же скудно накрытым столом, вдобавок с необъятной грустью в глазах, это будет просто ужасно. Непоправимо. Люк по привычке сжал висящее под рубашкой кольцо; он всегда так делал, когда терялся, когда боялся и не мог найти выхода. Своего рода ритуал на удачу, неосознанно вошедший в привычку. И вдруг голову его посетила грандиозная в своей глупости, но спасительная мысль. Ох, да какая уже разница! Ведь завтра Рождество. Обтерев одну руку о жёсткую ткань фартука, Люк перелистнул страницу старой книжонки, которая осталась тут от предыдущих жильцов и так кстати ему пригодилась. В большой семье, где всегда дел по горло, никому не приходится скучать и отлынивать, и Люк с раннего возраста выполнял всякие разные поручения, включая и домашние дела, которыми в других семьях традиционно занимались женщины. Так что искусство готовки было ему знакомо, но не в идеале, и он был рад, что однажды не выкинул случайную находку. К моменту, как мясной пирог уже заметно подрумянился, на лестничной клетке послышались шаги. Наконец-то Эймонд! Люк оторвал взгляд от духового шкафа и глянул на темную заснеженную улицу за окном: ему посчастливилось прийти раньше того, как разыгралась буря, а Эймонду, наверное, нехило досталось. Полнящееся состраданием сердце не могло стать помехой добрым подтруниваниям над дядей, и Люк непринужденно развернулся ко входу с глумливой улыбкой и приготовился, продолжив обнимать миску и помешивать тесто для печенья. Яростное пламя керосинового светильника вспыхнуло, когда Эймонд дёрнул за цепочку-выключатель. Он молча двинулся чуть дальше с порога и принялся уже двумя руками стряхивать снег с волос… которые теперь были коротко острижены. Роскошные, блестящие, серебряные волосы Эймонда, которым Люк завидовал, на которые заглядывался, теперь были короткими, как у их дяди Деймона, который всегда выступал за практичность и осуждающе косился на племянника. Красивые волосы Эймонда, его гордость. Теперь они, влажные, прилипли тонкими кончиками к ушам и шее. И никаких струящихся серебряных рек. Красивые волосы Эймонда… — Дядя… — Не смотри так, — беззлобно буркнул Эймонд, раскручивая шарф. И когда верхняя одежда уже оказалась у того в руках, Люк убедился, что ему это не привиделось в неярком свете одного бра. — Решил сменить прическу к новому году?.. — Вроде того, — Эймонд никогда не был многословен, когда дело касалось объяснений его действий. Впрочем, он не был многословен гораздо чаще. Шкаф стоял у другой стены, позади, и Эймонд направился к нему с пальто, открыв взору Люка спину, которую теперь не прикрывало переливающееся шелковым блеском серебро. Такие перемены возникли неспроста: и Люку больше, чем всегда, захотелось забраться в голову к дяде. Когда шок отступил, он вспомнил о том, ради чего сильнее обычного ждал прихода Эймонда. В этот миг пресильно захотелось зарыдать прямо в тесто, которое и так уже посолил, и он почти позволил себе такую слабость. Но все же не сломался под натиском злых обстоятельств. И не поддался соблазну схватить и спрятать свёрток, лежащий на столе. Чтобы после всего, на что он пошел, развести руками и сообщить, что подарка у него нет — как в своих страшных кошмарах? Хотя какой кошмар страшнее, он теперь не мог решить. Эймонд сделал пару шагов и уже оказался в их кухне — квартирка была действительно маленькой, но с интересной планировкой, — опер портфель у ножки стола и плюхнулся на скамью, лицом утонул в ладонях. Шумно выдохнув всю свою усталость, он отнял руки от лица, и тогда его взгляд скользнул по уже расстеленной праздничной скатерти, туда, где лежал маленький, прелестно упакованный свёрток. Драгоценность, ради которой Люк бы многое мог отдать. И отдал. — С Рождеством, дядя, — было коротким ответом на немой вопрос. Люк робко улыбнулся, наблюдая за оторопевшим Эймондом. Он боязливо, словно ожидал подвоха, коснулся пальцами пергамента, и всё существо Люка забарахталось в смеси чувств из радости и тревоги. Как здорово, что Эймонду есть что открыть в этот праздничный вечер, но то, что лежало внутри… Внезапно настороженный интерес дяди куда-то испарился, он тут же метнулся взглядом к духовому шкафу, где допекался пирог, затем к Люку, замеревшему с посудой в руках, и в конце концов на пакет за его спиной. Именно при взгляде на него, Эймонд нахмурился. И Люк тут же встрепенулся, вспомнив о ещё одной радостной покупке. — О, да, я даже купил дорнийских слив! Настоящий праздник. Мучные комки утопали в воронке липкой массы. Такой же липкий ужас окутывал его поверх сладкого предвкушения, от которого он изнывал весь день. И что теперь его ждёт? Он переродится и станет чем-то совершенно новым, как эти будущие ароматные печеньки? Или станет угольком? — И на какие же средства..? — пробубнил Эймонд. По его голосу можно было понять, что ответ открылся ему только что. Люк бежал от этой мысли. — Где кольцо, Люк? — Какое кольцо? Люк нелепо расплылся в улыбке, не сразу отвлекшись от теста. Лицо Эймонда помрачнело за считанные секунды. — Твое кольцо, которое ты никогда не снимаешь, —прибавил стали в голосе. — Кольцо твоего отца. Где оно? — Да прям-таки не снимаю… — он опустил голову снова и (сделал вид что) сосредоточился на помешивании массы. Пока его не пронзило насквозь сухим и рычащим: — Люк. Эймонд угрожающе зыркнул исподлобья. Физическая расправа — это не тот метод, который он обычно использовал, и Люк бы лучше предпочел, чтоб его побили, чем мучали этим взглядом, этим голосом. И ещё Люк бы предпочел узнать, что именно дядю так разозлило. То было его право. С чего Эймонд негодует! — Ты идиот, Люцерис, — взгляд дяди пренебрежением рухнул на так и не раскрытый подарок, он отложил его в сторону таким жестом, будто боялся испачкаться. — Это я идиот? Зачем ты остриг волосы? — А что, таким я тебе не мил? — обманчивого спокойствия в его тоне поубавилось. — Ты продал чёртово кольцо ради этой дурацкой традиции? — Она не дурацкая! — распалился Люк, чувствуя что вот-вот повлажнеют глаза — вот совсем скоро, если Эймонд не прекратит свой розыгрыш и не примет подарок, как самый обычный человек в самый обычный канун Рождества. Как его дядя, для которого он старался. Да, он человеком был сдержанным и визжать аки барышня было не в его манере, но вот это... уже слишком. — Просто посмотри. Это от души. Рождество же… — Я не стану. Возвращай обратно. Хватка на ложке сжалась крепче, костяшки побелели. Люк резко отставил миску, чтобы приблизиться к Эймонду и, даже не пытаясь смягчить, глянул так, что этот взгляд не тая доложил всё, что Люк о нём думал в этот момент. — Я не виноват, если у тебя был плохой день на работе. — При чем тут моя работа? Ты отцовское кольцо продал. — Это кольцо моего отца, с чего ты по нему горюешь? Эймонд с грохотом опустил кулаки на стол. — Да потому что у меня нет для тебя подарка! Голос его яростный резко стух, и Эймонд шумно выпустил воздух, опустив голову. — Ладно! — рявкнул Люк и, только когда отвернулся, сжал челюсти до скрипа. — Неважно! Все нормально, он справится. С Эймондом всегда нужно было просто перетерпеть. Его плохое настроение, его холодность и даже его нежность (потому что привыкать к ней было дурным делом). Вскоре он станет самым обычным, чуть ворчливым, нервным, но родным и знакомым. Когда Люк развернулся, Эймонда уже не было на месте. Конечно, он слышал раздражённое шарканье ног, хлопок двери, глухой звук падения неустойчиво стоящего портфеля... Ему бы очень хотелось, чтобы Эймонд специально прошагал в свою комнату, а потом беззвучно вернулся, встал за спиной, улыбнулся и сказал, что это все была шутка. Это стало бы достойным Рождественским чудом. Но Эймонда уже не было на месте. Через несколько минут усиленного и агрессивного замешивания теста, гнев улёгся, уступив место мрачным размышлениям. Дядя всегда держался отстранённо, как и с остальными его братьями, но никогда не оскорблял его и не обижал, по крайней мере, не всерьёз. И в любом случае Люк с пониманием относился к его нелюдимости, потому что по его вине Эймонду пришлось расти с особенностью, свыкнуться с которой окружающие не всегда было готовы. Из косых взглядов и пренебрежительных оценок и состояла жизнь Эймонда. Жизнь и так непростая и для здоровых людей. Из-за травмы Эймонд не смог поступить в мейстерскую академию, из-за травмы ему ясно дали понять, что он не поступит никогда и нигде. Удивительно, что в его сердце вообще родилась такая мечта, хотя он с детства был покалечен. Но Эймонд нашел выход и стал вольным слушателем, не оставив идеи освоить эту науку. Сколько упорства было в этом человеке, Люк мог измерить только силой своего бьющегося в восхищении сердца. Бережно выудив из закромов плитку шоколада, которую из симпатии к нему подарила сокурсница и которую он сохранил для такого случая, как этот, Люк сначала попытался разрезать её на красивые ровные квадратики, но очень скоро понял, что без толку пытаться. Покромсал, как получилось, забросил в миску, перемешал — и вскоре влажное тесто уродливо расползалось под натиском жара, заигрывающе поблескивая темными кусочками. Пирог остывал. Сливы, нарезаные, стояли в пиале. В этом году без сливового пудинга, но хотя бы эти дорогие фрукты, имеющие особое значение в Рождество, имелись на их скромном ужине. Как дома: будто и не уезжали. Люк зажег свечу на краю стола и прошел к комнате Эймонда. Комната своя, к слову, имелась только у него. Люк спал на диване, в гостиной, которая начиналась через два шага от кухни и кончалась через десять, утыкаясь в дверь спальни Эймонда. — Эймонд, пойдем есть… — Люк оперся виском о косяк и неосознанно пошкрябал о дерево ногтем. — Сочельник как-никак. Не особо верилось, что дядя ответит на его призыв, это было вполне в его духе. Но в его духе оказалось и другое. Он всё-таки явился к столу, молча движась бледной тенью, бесшумно сел у своей тарелки и начал разрезать пирог. И к тому времени, как Люк закончил с печеньем и уселся напротив, в его тарелке уже лежали и картошка, и пирог, и скромный капустный салат, рецепт которого тоже нашелся в книжке. Ели в тишине. Угрюмое лицо Эймонда просто несказанно портило аппетит, и Люк всей душой надеялся, что его собственная кислая физиономия принесёт напротив сидящему такое же благодатное воодушевление в этот праздничный вечер. В какой-то момент тлевшую злобу обложило со всех сторон неописуемой нежностью и сокрушило. Наверное, такой нежностью, что ни у одного нормального человека не возникнет ни в данной ситуации, ни в любой другой час при взгляде на это недоступное бледное лицо со шрамом поперек глаза. Несмотря на произошедшее в детстве несчастье, у них с дядей сложились довольно приятные отношения — по сравнению с остальными. Это если мягко выражаться. Потому что Джейс, Джофф и Висенья с близнецами считали его олицетворением всего Вестеросского и заморского зла разом. Потому старшие побелели от ужаса, когда узнали, что Люку предстоит жить с Эймондом. А Люк принял эту новость более чем воодушевленно. И почти светился, стоя тем днём с пожитками у дверей дядиного жилища. И дядя, кажется, тогда тоже выдал подобие улыбки. Таилась в его образе эта недосказанная мягкость. А может, Люку только мерещилось, и все дело было в ярком зелёном шарфе? С таким любой снеговик покажется плюшевой игрушкой, мягкой и теплой на ощупь. — Почему ты так разозлился? Люк не был из тех, кто бежал галопом от места взрыва, радуясь, что его не задело и молясь никогда больше не оказаться рядом. Люк боялся не этого, а повторного разрыва снаряда под ногами в один из ясных дней. Так что он упрямо возвращался к месту происшествия и выяснял причину. Люк не боялся гнева дяди, так что он заговорил всё о том же, когда можно было забыть и продолжить в умиротворяющей тишине наслаждаться рождественским ужином. К счастью, пламя Эймонда легко вспыхивало, но неистовствовало до смешного недолго. Он заговорил спокойно, ещё чуть сердито. — Потому что это кольцо твоего отца. Я думал, оно тебе дорого, как и память о нем. — Это правда. Ему больше не нашлось, что ответить. Кольцо отца было ему дороже всего, настоящим сокровищем, и почему-то именно им пожертвовать он посчитал самым разумным. Ведь это временно, Люк обязательно выкупит украшение обратно, а вот Рождественская ночь бывает раз в году, Рождественская ночь с дядей, может, раз в жизни. С дядей, которым он дорожил не меньше. Без дальнейших объяснений Люк доел всё, что было на тарелке, встал и сделал пару шагов к прихожей, чтобы схватить письмо с полки, и вернулся. Когда сложенная пополам бумага раскрылась, из неё словно полились звуки родного дома, запахи с кухни, неспешные разговоры взрослых, смех у камина, с которым они все в детстве дурачились на ковре. Эта магия клубилась в каждом завитке маминого почерка. — Матушка написала. “Милое мое чадо…” гласили первые строки письма, но Люк их не озвучил и решил зачитать и остальное так, словно обращение это было для них обоих. Может, письмо Алисенты для Эймонда ещё в пути, а может, никогда и не было написано. — Наши сердца сжимаются от тоски по вам. К тому времени, как это письмо дойдет, мы уже, должно быть, станем готовиться к ужину под треск камина и плач упрямицы Висеньи, которая в такие дни по обыкновению к вечеру уж очень устает и просится в кровать... В комнате стало в мгновение задушенно тихо. На жёлтой измятой бумаге расплылись солёные бесцветные кляксы. Люк опустил голову ниже в надежде, что это останется незамеченным. — Прости, — глухо произнёс Эймонд, отложив вилку. — Ты проводишь Рождество без семьи — и я ещё… — Все в порядке. — Все было не совсем в порядке. И Люк полагал, что этого нельзя было скрыть на лице. — Это хорошие слёзы. И... ты прав. Я сделал глупость. Кольцо сдал зря. Подарок — тоже ерунда. Дурость и блажь. — Нет, Люк, подарок хороший. Я уверен. Люк ведь позабыл, совсем позабыл..! что именно лежало в этом свертке. И насколько оно теперь оказалось бесполезным. Тонкими пальцами, — в которых так изящно смотрелись бы хирургические инструменты, подумал Люк — Эймонд начал развязывать бичевку. Так хотелось сейчас провалиться сквозь землю, а лучше чтобы его замело в сугроб. Нельзя было точно сказать, к чему относилось призрачно проскользнувшее на лице изумление Эймонда. — Я знаю, как для тебя важны твои корни, — Люк всматривался в валирийское украшение на ладонях дяди, как впервые видел — не мог налюбоваться. — И вот волосы тебе достались прекрасные, как у предков. Только их уже нет… Эймонд осторожно выудил серебристый круг с перекрещенными, будто мечи, элементами в его центре. Продолжавшиеся от него подвески слабо звякнули, соприкоснувшись друг с другом. Эймонд едва шевельнул губами: — Накосник. — Без косы. — Такие носили древние воины Валирии на пиршествах. — Знаю. — Сердце его слегка оттаяло от сковавших льдом разочарования и гнева на злую подлость судьбы, из-за которой сложилось так, что Эймонду его подарок — что фантик под ногами. Ведь завороженный взгляд его на этот фантик делал свое дело. — Зато у нас есть сливы. Закинув одну в рот по ходу, Люк подвинул пиалу с фруктами ближе к ним. И Эймонд наконец оторвался от созерцания украшения и неоднозначно покривил ртом. Кажется, это снова была улыбка. — Я тоже купил сливы на остатки… Своего рода сливы. Что за «остатки» Люк подумать не успел, так как Эймонд полез в портфель и вскоре мягко опустил на скатерть сдержанного вида бутылку сливового вина, и один этот звук уже приятно кружил голову, а дело даже не дошло до аромата и вкуса. Да, сливы дядя купил своеобразные, и Люк от этого рассмеялся звонко и заразительно, наплевав на попытки Эймонда держать лицо после своей великолепной шутки. — У тебя замечательный вкус, дядя. И я даже это предвидел. Люк подскочил к кухонным полкам позади, после того, как словил вопросительный взгляд. И вернулся с бокалами, и было ясно по затемнённому стеклу, что в их маленькой квартирке такую дорогую посуду могло только что занести случайным ветром. Хотя возле их района, пропитанного если не кричащим нищенством, то красноречиво молчащей бедностью, даже ветра такие вряд ли пролетали. — Я одолжил их у старушки с первого этажа. — У Вхагар? — округлил он глаз. — И она не откусила тебе руки по локти просто за то, что постучал в её дверь? — Как видишь, целы, — усмехнулся Люк, самодовольно вскинув подбородок, и в следующую секунду все случилось так быстро, что он даже не успел поменять выражение лица. — Вот теперь точно откусит… Один из стоящих опасно близко у края стола бокалов отчаянно бросился с него, как только рука Люка махнула мимо к бутылке с напитком, и тут же с дребезгом раскололся на несколько частей. — Люк, не трогай! Было поздно. Люк по привычке бросился к осколкам, будто те ещё можно было склеить. Ему всегда нравилось думать, что человеческие отношения гораздо более хрупкие, чем посуда из дорогого драконьего стекла — и все же их можно было восстановить. Даже с дядей — после того, как случайно покалечил его глаз. И в этом была вся прелесть. А посуда что? — пусть остаётся посудой. Но не в этот раз. В этот раз это была просто катастрофа, и он бы всё отдал, чтобы склеить этот бокал, за который Вхагар нашлет на него порчу, наверное, на несколько поколений. Люк мысленно взмолился о прощении перед своими детьми и внуками, пока острая боль не отвлекла от всех буйных мыслей. Не стоило так рисковать и обращаться к ней, и зачем он полез? — И зачем ты полез, — беззлобно причитал Эймонд, сидя напротив, поперек скамьи, и внимательно обтирая порез средством из одной из своих склянок, которые расставил сбоку от них. Невольно засмотревшись, Люк замер. И не нашлось никаких слов ни в свое оправдание, ни просто так — Люк любил нести какую-то чушь в волнительные моменты. Впрочем, он любил нести чушь гораздо чаще. — Как думаешь, ты сможешь однажды стать мейстером? Эймонд посмотрел ему в глаза так пронзительно, что на Люка будто вновь обрушилась гора вины, которую ему однажды пришлось водрузить на свои плечи в столь раннем возрасте. — Нет, Люк. Не думаю, нет. — И менее мрачно добавил: — Только если подпольно. Никто не возьмёт на работу одноглазого. Все то время, что Эймонд аккуратными, неспешными движениями заканчивал обрабатывать рану, Люк всматривался в его черный, плотно сидящий на груди жилет, чуть правее сердца, туда, где могла бы лежать изумительно роскошная коса в своей невозможной идеальности восхищая ещё больше с украшением на конце. Рождественский вечер вышел странным: с привкусом сливового вина и металла, с разбитым бокалом и разбитыми надеждами юноши, которому не позволили сотворить хотя бы подобие чуда. А всё равно сердце трепетало радостно: от осознания, что со всеми невзгодами они справлялись вместе. Экономили вместе, выживали вместе, ели вместе и вместе спали в их маленькой бедной квартирке под тонкими одеялами в сердитые зимние ночи. Ладно, квартирка в начале была только дядиной, и, несмотря на то, что Эймонд любил быть один, Люк знал и чувствовал, что его в этом доме жаловали. — Практиками доказано, что настроение напрямую связано со свертываемостью крови. Так что кончай кукситься, иначе бинтов не хватит, — прорезался сквозь его тугие мысли мягкий голос. И Эймонд наконец завязал узел. — Надо было подарить тебе новую повязку. — Он только надеялся, что тоска в его глазах не слишком раздражала. Что же он мог поделать с собой, если драгоценный, редкий накосник, который шел Эймонду ещё до того, как стал его, всё ещё лежал в свертке, а не украшал серебро волос? — Эта совсем износилась. — Вот это комплимент моему лицу, — лукаво глянул на него Эймонд. — Лицо всё равно красивое, — бездумно выдал Люк, и пока тянулся к лишней полоске бинта, которую отрезал Эймонд, понял, что выдал. Он ловко управился с ножницами, разделил материю на три части, наскоро переплел их и приложил к дядиному плечу. — Не убивайся, — Люк поднес к кончику самодельной косы накосник, — волосы отрастут. А пока пусть полежит твой подарок. Он слишком для меня хорош. — Отрастут? — В уныло текущий поток мыслей ударило осознание. Люк тут же опустил руки и обратил взор к Эймонду. — Ты разве не решил поменять образ? Будешь снова отращивать? Какой-то странный, дрожащий вздох сорвался с его тонких губ, и Эймонд потянулся к кармашку на жилете. Жилет этот был последним остатком былого богатства их семьи, удручающим воспоминанием и соломинкой над оврагом, за который он держался: надевал его на учебу и на работу каждый день, ежевечерне стирал. На раскрытой ладони он протянул Люку платок, один из тех, что сшила для всех них Хелейна, украсив вышивкой с жучками. Эймонд позволил ему развёрнуть самостоятельно. И тогда подал голос. — Это риверлэндское плетение. Из места, где родился твой отец. — Сквозь пелену оторопелого изумления у Люка едва не прорвался смешок из-за этого пояснения. Он, само собой, знал, откуда родом был его отец. Он знал, как славились риверлэндские мастера, и как давно с прилавков исчезли творения их рук. И какими они были непозволительно дорогими в своё время. — Хотел, чтобы ты носил кольцо отца не на трухлявой нитке. Подумал, что это важно. — Ты волосы продал… — выдохнул Люк и чуть ли не задохнулся. Это был последний его воздух и единственные слова, которые, благо, нашлись в его резко опустевшей голове. Когда переливающаяся, словно река в солнечный день, цепочка тонких изящных звеньев коснулась ладони Люка, он даже боялся пошевелится. То ли момент этот спугнуть, то ли нарушить идеальный порядок плетения своими грубыми движениями. Если подумать, он ведь большую часть дня проводил в мясной лавке, нежели на занятиях, и как бесценное украшение мастеров из Речных Земель вынесет нахождение в подобном месте на его мокрой от пота шее? Какая нелепица. Люк попытался сдержать истеричный смешок. — Выходит, слишком хорош для меня… — Мой подарок? — Ты, дядя. — И на миг, на один короткий и достаточно длинный, чтобы сказать целую речь, они смотрели друг другу в глаза, молчали, но этот фантомный разговор присутствовал здесь невесомо, в блеске влажных глаз и трепещущих ресниц. — И моему подарку тоже придется подождать, — Люк отвёл взгляд первым, словно испугавшись решимости Эймонда не отводить его ни в коем случае. Уложил цепочку на развернутый платок и оглядел новую стрижку дяди. — Теперь, наверное, всех поклонниц в академии растеряешь. — А ты тоже готовишься к спаду внимания?— уголок его рта чуть дернулся. — Поэтому так долго хранишь подаренный шоколад? — Уже не храню. Да и это был единственный случай. — Что ж, у меня и того не было. Кому нужен одноглазый неудачник без образования? Жалости к себе Эймонд, разумеется, не выносил, как самый стойкий снеговик в самом прелестном шарфе, ему от неё становилось только хуже, таял на глазах, когда до положенной весны еще было далеко. Так что Люк промолчал, на самом деле ликуя почему-то глубокого внутри от этой новости. Если никому не нужен был одноглазый неудачник без образования, то ему — всегда. — Гляди, омела… — ахнул Люк, вскинув голову вверх, и тут же воспользовался моментом, когда дядя повторил за ним, качнулся вперёд и обхватил его талию. В ином случае Эймонд бы не дал себя обнять. А Люк готов был бороться за свое рождественское чудо. Хорошо, что волшебство этого праздника ему подсобило. И было б уж совсем невероятным, если б Эймонд обнял его в ответ. Но в этот вечер чудеса витали в воздухе и искрились на кончиках пальцев. Гнездились в позвоночнике, пока Люк ощущал робкое поглаживание по спине.