Коалко

«Он летит в тёмную бездну, — и в тот самый миг, когда он понял это, сознание навсегда покинуло его». 

* * *

      Так, ну, давайте.       Осуждайте меня, ха-ха. Я бухаю, как мразь в проклятом баре неподалёку от дома. Здесь десятый этаж, кстати. Всё никак не привыкну к марлийским построениям и местным рылам. Вид и в самом деле охуенный. А дома, кстати, Габи и Фалько ёлку наряжают. Новый год, надо же воссоздать атмосферу праздника и вся хуйня. Даже подарили мне что-то, подарок рядом лежит, а я не открывал ещё. Наощупь там будто часы, вот только…       А зачем мне часы?       Мне максимум отсчитывать время до своей смерти и вспоминать те, что я видел лично. А их дохуя, знаете ли. Но раз уж вы здесь, то я расскажу вам… Да, расскажу. Я выпиваю каждый вечер с тех пор, как война окончилась, как люди с острова, казалось бы, зажили тихо и мирно. Они улыбку давят, а я вижу, как всем хуёво. Всем. Война всех изменила, оставила кровоточащие раны, которые никогда не заживут. Они как ложка дёгтя — только подумай о хорошем и сразу же волна прошлого накроет тебя. Забьёт в голову все самое хуёвое, будет долбить, пока не заревёшь, как отмудошенная лань посреди леса в промозглую погоду.       Я даже не рыдаю, уже свыкся с мыслью, что все хорошее рано или поздно исчезнет. Тут сзади меня Изабель с Фарланом сидят и шелестят на ухо, мол, «Леви, братишка, не вини себя». Мама обнимает и целует в обе щеки, тоже талдычит о прощении и невиновности. Мне пиздец не хватает её, знаете. Мне вообще не хватило семьи, я даже не знаю, что значит это слово. Кенни, говорите, должен был мне вбить это значение?       Да нихуя.       Моя эмоциональная устойчивость упала ниже нуля, как и температура воздуха в этом сраном баре. Здесь воняет потом, дешёвой парфюмерией и спиртом. Воротит, сука, до тошноты. Все танцуют в пьяном угаре, меня зазывают присоединиться к веселью, а всех шлю куда подальше. Мои руки дрожат, я буквально пропадаю и растворяюсь в белом дыме. Шум белый в мыслях, одно и то же изо дня в день, и я словно в плохом фильме, где никто не умеет играть. Все фальшивят, и я вижу их насквозь; это моя жалкая жизнь — я переигрываю одну сцену, но никак не могу заставить зрителей поверить (себя) и думаю, если повторю, что я не разбит — волшебным образом части меня соединятся воедино, и я больше не буду чувствовать себя разваливающимся каждый день. Иногда я думаю, что даже пожар никогда не сможет меня согреть.       Ко мне вот Эрвин с Ханджи пожаловали, обнимают… Я выпил очередную порцию виски. Петра улыбается в свадебном платье, а я, ебучий бухающий жених, смотрю насквозь. Она одаривает меня самой светлой улыбкой, а я ничего не могу сделать. Я просто запиваю эту боль сорока миллилитрами спирта, вытираю слёзы от её беззаботного вида и хочу упасть на колени.       Все умерли, а я остался жив.       Знаете, даже забавно вышло.       Я занят, но мне скучно. Я устал, но не могу отдохнуть. Мне все в унисон лепечут на ухо: «Нет, Леви, ты не виноват».       Не верю я им. Вливаю очередную порцию алкоголя и встаю с барного стула. Шатаюсь, смотрю на улыбающуюся маму, Эрвина, Ханджи… Да они все мне улыбаются.       Я тоже хочу улыбаться.       Декабрьский ветер ударил в лицо и чуть отрезвил, но я твёрдо стою на балконе сраного бара и поднимаюсь ввысь. Мертвецы тянут ко мне свои руки и зазывают пойти следом, чтобы улыбаться.       Я просто хочу улыбаться, блять.       Я шагаю вперёд, совсем позабыв оплатить счёт. Но это уже неважно. Я насмерть заебался от самого себя.       Теперь я тоже улыбаюсь. С Новым годом.