Smoothest New Year.

Улицы города шумели. Усыпанные снегом крыши пестрили на фоне грязного и мокрого асфальта, что чавкал под ногами веселого народа. Наряженные, захмелевшие от предвкушения наступающего праздника фигурки в пальто скользили меж красных плащей и шапок с белесым мехом. Рядом тянулась пробка, подобно гирлянде фары посменно мигали и огонь за огоньком становились ближе к светофору. Молодежь собиралась в кафе или на площадях, что любезно предлагали новогоднюю атмосферу, если дома такую создать не успели. Песни, вскрики, хлопки пробок от шампанского полнили сегодняшний день. Джонни бы с головой хотел погрузиться в это. Так было привычнее. Пойти в гости к какой-нибудь восходящей звезде, что в попытке задобрить опытных "игроков" на поприще киноискусства предоставляла алкоголь и свой дом, напиться в хлам и заснуть на диване с солнцезащитными очками на лице, чтобы окружающие считали, что ты созидаешь, а не постыдно дрыхнешь под громкий отсчёт до двенадцати часов. Пока все смотрят в глаза, а не на тревожно вздымающуюся грудь, можно создать видимость мыслителя. Весь день как на иголках. Редко "старикам" выпадает шанс влюбиться, завести новые отношения, что не уступают по страсти и робости юношеским. Редко раны после развода быстро стягиваются и позволяют в очередной раз свободно делать шаг и подставлять тело под удары. Раньше именно Крис занималась созданием новогодней атмосферы. Приглашала друзей, украшала и готовила с ними, резвилась, как ребенок, когда приходила пора вешать гирлянды на стены и окна, а Джонни, поддерживающий за талию специально часто смещал пальцы, вызывая щекотку. Он знал, что это безопасно, что держит достаточно крепко и Крис не упадет со стремянки. Всем вокруг казалось, что Джонни и Крис вместе навсегда. Что созданы друг для друга, как создан стойкий разум для безудержной страсти. Но Крис надоели забавы, надоело резвиться, а скатившаяся почти на дно карьера Кейджа стала последней каплей для принятия решения. Джонни хлопает себя по щекам. Раскис совсем. В новый год с сожалениями не принято, надо выписать на бумажку и сжечь, закопать под снегом во дворе и три раза повторить какую-нибудь глупую фразу, как советуют "менторы" из инстаграма. Кто знает, может если есть Боги, то и это сработает. Волнение с утра не давало сидеть, поэтому Джонни в одиночку нарядил дом, кое-как прибрался, заказал доставку еды, достал из кладовой дорогое шампанское и сливовое вино. Две схожие по форме, но отливающие разными цветами бутылки на мраморной столешнице, в холодильнике еда закутана в фольгу, закуски в пищевую пленку, а дом увешан мишурой, венками, гирляндами и светится ярче остальных в этом частном секторе. Наверное потому что к соседям не приезжает кто-то столь особенный и дорогой, что каждый раз ладони чешутся и ноги дрожат. Джонни впервые чувствует себя хозяюшкой. Мельтешит по дому в странном приступе паники, проверяет даже провода проведенные к роутеру, чтобы ночь-кино не сорвалась, еду в холодильнике - мало ли сбежала, решив подставить? Думает выпить, но быстро берет себя в руки. Кенши не обрадуется, если с порогу наткнется на перегар. Взгляд натыкается на небольшой футляр бережно перевязанный лентой. Джонни не знал, что дарить, что можно преподнести такого суровому и обычно хладнокровному ко всему, кроме клана, японцу. Впрочем, вышеупомянутый клан и подсказал. Кажется мудрость предков, живущих в Сенто, коснулась и Кейджа. Протяжный звонок в дверь. Джонни вздрагивает, роняет уверенность на пол и пытается соскрести ее, одновременно с этим спешит к двери. Черт. Черт. Черт. Джонни, кажется, что мир вокруг неумолимо плывет. Что каждый шаг втягивает в пучину тревоги, песок бесстрастно текущего времени топит здравые мысли и в голове болезненно звенит пустота. Он открывает дверь и свежий воздух немного приводит в чувства. Краски возвращаются на свои места, время с четким щелчком из убийственного голодного моря становится лишь мирно капающими песчинками, а в голове расцветает гул машин на автостраде, взрывы хлопушек и шипение полыхнувшего салютного залпа. На пороге стоит он. Зажимает под мышкой какую-то странную композицию из трёх стеблей бамбука, еловых веток и слегка осыпавшегося папоротника, дует на сложенные у рта руки. На волосах россыпь снежинок, как звёзды на чернильное небо. Джонни сглатывает пухнущий в горле ком и улыбается. – Привет, Кендолл. Кенши хмурится и раздражённо поднимает верхнюю губу. – В новый год со старыми привычками, Кейдж? – Что это? – Кейдж показательно клонит голову в сторону, чтобы рассмотреть любопытную композицию. – Букет? Кенши давит смешок и вытягивает перед собой "букет". Он старается состроить раздражение, но веселье пробивается через напускную пелену: – Кадомацу. Их ставят перед входом в дом, чтобы отпугивать злых духов, – бамбук стучит, перекатываясь под движением. Компоненты не приклеены, просто крепко связаны соломенной веревкой. Неожиданный выбор подарка, но Джонни не привереда. По крайней мере не тогда, когда Кенши рядом. Он принимает чудо японских традиций и ставит подле двери. Кенши прячет руки в карманы и тепло улыбается. – Ты видишь? – Кейдж заглядывает за спину гостя. Сенто на месте и это по меньшей мере удивляет. – Как протащил на самолёт? – Авиалинии имени Лю Кана, – отшучивается(да, к удивлению Кейджа Такахаши умеет и шутить, и смеяться. Этот факт бьёт даже больше, чем то, как японец улыбается) Кенши и без приглашения проскальзывает в дом. Как когда-то давно. Точно. Кенши рассказывал, что после бойни с якудза за свободу клана попросил временной протекции у Бога огня. Чтобы пришли в себя, встали на ноги и были готовы вновь высоко поднять головы, восстановить былое величие. Кейджу стоит быть благодарным за то, как легко Лю Кан согласился на это. Только поэтому Кенши сейчас здесь, только поэтому согласился отпраздновать Новый год вместе. Становится легче. Джонни не знал чего ожидать от этой встречи, но Кенши не зажимается, не пытается огрызаться, а шутит и улыбается. Кейдж заходит следом, отрезает неторопливо растущее тепло дома от мирской суеты внешнего мира. Сценарий вечера прост. Алкоголь, еда, неспешные разговоры под фон из новогодних фильмов. Кенши уже готов к этому сюжету, сидит на диване, оттягивает горловину водолазки, потому что в доме жарко. Джонни берет бокалы в одну руку, в другу стройные бутылки и размеренно идёт к журнальному столику, чтобы точно ничего не выронить. Стеклянное покрытие стола со звоном принимает тару и Кейдж слегка морщится. Кенши тяжело вздыхает и убирает взмокшие пряди со лба. Тонкий звук вдруг одергивает от мучительной жары и Такахаши вытаскивает из лежащего рядом пакета упаковку. Наклейка с японскими символами, скрепляющая две пластиковые части контейнера. – Моти, – поясняет Кенши и аккуратно ставит сладости на край стола, чтобы случайно не задеть бокалы. Сенто пришлось вернуть туда, где он висел полтора года назад, несмотря на все возражения мечника - с оружием неудобно. – Хочешь мандарины? – аппетита до индейки и прочих блюд сейчас нет. Возможно они и вовсе останутся на утро. – Будь добр, – улыбается Кенши. Миска с рыжими плодами присоединяется к скромным яствам. Джонни присоединяется к Кенши, но сначала берет футляр. – Кенши, – чужое имя на языке отдает вязкой сладостью. Джонни практически запинается, ладони стыдно потеют и футляр бы выскользнул, будь из дешёвого пластика. Но в чувствах Кейджа не бывает ни одного дешёвого проявления. Кенши внимательно слушает. Практически всегда. В отличии от Джонни его тяжело отвлечь. Кейдж переводит дыхание, ребрами чувствует бушующий трепет, что не бабочкой, а орлом поднимается из живота. Вместо слов - действия. Излюбленная тактика Кенши и Джонни перенимает ее сейчас. Передает футляр в татуированные руки и нервно улыбается. Совсем как ребенок, что протягивает строгим родителям свое художество. Кенши ощупывает деревянную коробочку, от металлических петель до тонкой выемки спереди. Растягивает удовольствие от ощущения чужого волнения. Кейдж до ужаса очаровательный, когда не бахвалится. Лента спадает, футляр отворяется и являет подарок. Повязка на глаза. Почти такая же, которую носит сейчас Кенши, если не переворачивать. Кенши гладит нежную ткань и не сдерживает улыбки. – Поможешь? – клонит голову к плечу. В этом нет необходимости. Просто в Кенши сейчас расцветают сантименты и если Джонни может вспомнить их первый близкий контакт, то чем Такахаши хуже? Джонни дрожащими руками расплетает узел на затылке, неспешно тянет красный лоскут и сдерживается от облегчённого вздоха, когда находит под ним затянувшиеся раны. Шрамы страшные, резкие, такие же дикие, как клинки в руках Милины, но чем-то напоминающие расплывшийся свет. Джонни не хочет смотреть, но откровенно пялится и Кенши протягивает футляр, напоминая зачем они здесь. Кейдж меняет ленту, расправляет в руках подарок и аккуратно крепит на голове, вяжет робкий узел на случай, если не понравится и захочется снять. Кенши тянется к повязке, исследует пальцами и восторженно вздыхает. Эмблема клана. Его, Тайра, клана. Роскошно расшитая на красном полотне золотыми нитями, переливающаяся из узора в узор, из символики в символику. Кенши становится так хорошо и тяжело на душе. Что-то растет грузным бутоном, распускается ярким цветением и Такахаши готов бросится на шею Джонни. Готов обнимать, пока синяки не проявятся, пока ребра не затрещат. – Джонни это... – Кенши выглядит потерянным. Никто и никогда не делал такого, не дарил что-то столь простое, но ценное, почти воздушное. – Спасибо. Ещё долго Кенши не может успокоиться и изучает переплетение нитей, списывает это на случайные касания, чтобы поправить повязку, но слишком чувственно подушечки скользят по узорам. Джонни выбирает фильм из библиотеки. Было крайне глупо добавить все тридцать, что рекомендовали именитые журналы. В один момент ударяет мысль, что это не принципиально. Что главное создать фон из новогоднего перезвона песен и хруста снега под ногами ищущих чудо героев. "Чудо на 34-й улице" - классика, настолько излюбленная телекомпаниями, что Джонни знает её от реплики до реплики. Для Кенши все новое: и праздник в компании близкого человека, и новогодний фильм, и богатый на выпивку и закуски стол. Но втягивается в атмосферу он быстро, берет рыжий плод из миски и следит за ходом фильма, вскоре начиная давать комментарии по поводу тех или иных глупостей в сюжете. Джонни тепло смеётся с каждого упрека в сторону простых условностей без которых бы и не было истории. Фильм совсем не интересует, у него другое чудо. Сидит здесь, подогнув ноги, ловко справляется со шкуркой мандарина и хмурится, вслушиваясь в реплики героев. Кенши обычно такой немногословный, расцветает в нетерпимости к глупостям. Поэтому и реагировал раньше на Джонни, как кот на воду. Шипел, ноздри раздувал и демонстрировал клыки. Потом привык, полюбил всю дурость и детскость Кейджа. Джонни убирает наклейку, со скрипом открывает упаковку моти и подталкивает под руку Кенши. Слишком очаровательно суровый воин набивает еду за щеки и излишне напрягает челюсть пережевывая. Кенши натыкается на моти, аккуратно подхватывает сладость и отправляет в рот. Крахмал оседает на подушечках и в уголках рта. Джонни нервно сглатывает, предвкушая. Не осознавая как это влияет на Джонни, Кенши облизывает губы, задерживая язык уткнувшимся в левый уголок, и касается им пальцев. У Кенши красивые пальцы. Почти, как у пианиста, но грубее и толще. Они обвиты щупальцами чернил, что тянутся от самой груди. И очень горячие. Джонни помнит это ощущение на щеках и шее. Кейдж сдерживается от того, чтобы перехватить чужие руки и направить в свой рот, изучить каждый сантиметр, покрыть все собой. Спокойно, Джонни, это милый новогодний вечер, а не начало секс-марафона. Только Джонни отходит от мыслей, как Кенши поворачивает к нему голову и поджимает губы. Точно смотрит с упрёком. – Ты ничего не ешь, – чувство справедливости даёт о себе знать. Кенши отрывает последний кусочек шкурки от мандарина, ловко цепляет дольку и протягивает Джонни. Кейдж чувствует, как щеки заливает теплом. Он подаётся вперёд, специально касается губами пальцев и вбирает лакомство. Мандарин растекается сладостью и тает кислинкой почти в горле. – Дурак, – с чувством шепчет Кенши, отделяет ещё один кусочек и тычется в сведённые губы. На этот раз Джонни прикусывает пальцы и не сдерживает смешка, когда Кенши дёргается. – Так лучше? – прожевав спрашивает Джонни. Остальной мандарин отправляет в рот Кенши, что больше не намеревается делиться. Это заставляет засмеяться так легко и по-детски, Джонни практически забыл как это. – Тише. Из-за тебя фильм не слышно, – шипит и тянется за моти. Берет мягкую сладость, подставляет руку под, чтобы не крошить на диван, и направляет к рту. Кейдж откусывает небольшой кусочек и удивляется тому насколько это вкусно. Сливочный сыр, сладкая начинка и мягкая оболочка. Так отличается от тех, что покупал Джонни в Америке. Кейдж с благодарностью целует кормящие руки и одним махом съедает остаток. Кенши вздрагивает от любых касаний, все ещё не привыкший к такого рода контакту. Интимному и тёплому. И хочется больше этой дрожи. Хочется чувствовать ее голой кожей. Джонни слишком жаден до всего, что касается проявления слабостей Кенши Такахаши. Не успевает он потянутся за мандарином, Джонни перехватывает руки и тянет на себя. Покрывает пальцы и кисти поцелуями, забирается в каждую складку и на каждую выпуклость, заставляя Кенши сбито дышать. Джонни перестает слышать реплики, музыку, тишину. Только это чертово дыхание имеет значение. Он проскальзывает пальцами под узкое кольцо рукава, гладит запястья и завороженно смотрит на Кенши. Робкого и слабого, с трудом осознающего, что от него хотят, что делать, стоит ли что-то делать вообще. Такой воинственный всегда и такой растерянный в любви. Они быстро принимают наиболее удобную позу. Голова Кенши на мягком подлокотнике, задница у колен Джонни, которыми тот продавливает диван. Кейдж нависает, руки соскальзывают с обивки, поэтому приходится вцепиться в неё. Они целуются лихорадочно, смазывают вкусы, сплетаются языками, как сплелись душами ещё полгода назад. Также не сдержав порыв. Также глупо совершив такое значимое, как секс. Джонни нехотя отрывается, переносит вес на бедра и поддевает водолазку, требовательно тянет вверх. Пора избавляться от неудобных вещей. А рядом друг с другом абсолютно все вещи становятся неудобными. Кенши приподнимается, позволяя стянуть с себя элемент одежды. Он задерживается, проскальзывает под футболку пальцами, щекоткой бежит по рельефному животу, обхватывает мясистые грудные мышцы и довольно улыбается, когда Кейдж теряет контроль над дыханием. Джонни рывком за бедра заставляет Кенши лечь и обволакивает теплом языка сосок. Такахаши зарывается пальцами в волосы, рушит укладку, и оттягивает от себя жадный рот. Джонни довольно улыбается, прилегает сильнее, покусывает чувствительный ореол и откровенно сосет затвердевшую бусинку. Для Кенши это слишком грязно, в корнях начинает жечь и пока пальцы окончательно не вырывали клок Джонни отстраняется. Кенши выглядит затраханно всего спустя несколько минут и это заставляет победно заурчать. Они остаются в боксерах спустя ещё несколько попыток съесть и истязать друг друга. Джонни назойливо трётся членом о член. Все ещё скрытые за тканью они ноют и молят продолжать. Кенши в мягком освещении гирлянд и плазмы выглядит просто охуенно. Горячий, измотанный он облизывает губы и зачесывает пряди со лба. Его воинское тело кричит о силе и смертельной опасности, но робко прогибается под горячими касаниями. Джонни стягивает боксеры на бедра, чужие снимает полностью. Он тычется членом в сведённые бедра и тяжело вздыхает, когда тот протискивается в узость. Мышцы перекатываются, когда Кенши двигается, и Кейдж на грани, чтобы попросить ещё или пригвоздить голень к дивану. Мускулистые, с четким рельефом бедра потрясающе стимулируют член. Смазка обильно пачкает кожу, Джонни сам в шоке с того, как откровенно и нагло течет от таких ласок. Кенши затаив дыхание выжидает. Дышит сбито, обивка под пальцами трещит, но больше ничего. Подхватывая под колени и забрасывая лодыжки на одно плечо, Джонни ускоряется. Теперь мышцы слегка смягчились, чем облегчают вхождение в щель меж бедер. Кейдж так близок к разрядке, но молчание Кенши наконец играет роль. С утробным рыком Такахаши сдвигает бедро в сторону, а пяткой давит на трапецию, заставляя Джонни нагнуться. Он обхватывает их, члены горят под касанием и пульсацией выталкивают смазку, прося о действии. Кенши не мелочиться, не набирает темп, а жёстко трахает их кулаком. Резкие и четкие движения пронизывают болезненным удовольствием. Джонни держится из последних сил, яички поджимаются, а дыхание сбивается так, как не сливалось в самых ожесточенных битвах. Он кончает первым. Белесые капли тянутся от груди к лобку, где собирается небольшая лужа. Кенши кончает следом, также забрызгивает себя, но последние капли снимает большим пальцем и подводит к губам Кейджа. Джонни послушно вбирает подушечку и полностью очищает ее. Он устало ложится на разгоряченное тело, смазывает животами сперму - все равно в душ идти. Щека к щеке и в голову вновь поступает информация внешнего мира. Фильм заканчивается. Экран темнеет под всеми любимую "Jingle bells" и Джонни не сдерживает смех. Они только что опорочили атмосферу столь милого фильма. Кенши ворчит и обнимает за торс предплечьями, потому что плечи зажали. Все пошло совсем не по сценарию. Но Джонни рад тому, что временами жизнь играется с его планами, предоставляя лучшее из возможных.