снег над Казанью

Зима открывает ему дверь уже в шапке и куртке, и Валера как-то подсникает. — Бля, ты уходишь куда-то? — он засовывает руки в карманы и чуть не роняет зажатый под мышкой веник еловых веток, — К тебе нельзя? Зима в ответ молчит и головой мотает куда-то в сторону, наверное, кухни; слышится звон и хохот. За его спиной свалка чужих ботинок, и вешалка ломится от одежды. — Понятно, — шмыгает носом Валера, — мои тоже… в разнос. Я думал, у тебя можно будет перекантоваться. Не хочу там быть. — Пошли тогда, — пожимает плечами Зима и просто выходит, не объясняя вообще ничего. Под курткой у него что-то топорщится — стырил что-то с родительского стола, наверное. Турбо его и не спрашивает. Ну куда-то пойдут, все равно лучше, чем дома. А на улицах уже пусто, полночь скоро; ночь выдалась еще ненастная, сухая и морозная — ветер все норовит поднять свежий снег и засыпать его вихрем за шиворот. Редкие поздние гости торопливо бегут по улицам, вжав головы в плечи — а им и как будто все равно. Где окна горят, а где темные — и почти из каждого мерцает что-то, гирлянда или огни бенгальские. От этого и снег цветной. Всё те же, вроде, улицы — а если представить, то как будто и праздничные. Красиво так. — …она мне всю душу проела, что я мать бросаю, хоть, блядь, новый год с ними провести — ну я и послушал, всех кинул. А они устроили… ну ты знаешь, вот как обычно. — Валера негромко жалуется, и Зима ему только кивает. — Думал, что просто у тебя потусуюсь, домой не хочу. А куда мы идем-то? А он все молчит, только улыбается хитро — и от огоньков на первых этажах по его высоким скулам цветные блики скользят, отражаются вспышками в темных глазах. Да, красиво. Плутают дворами недолго — когда через коробку идут, понятно становится, что тут либо в схрон, либо в качалку, вариантов немного. Тут уже нет никого, и Валера думает — может, под руку его взять. Быстро ходит, не нагнать, даром что ноги длинные. Придержать так. Смелеет уже почти, касается рукава куртки — как из-за арки шатко вываливается знакомая фигура; сначала шапка, потом и весь Кащей. Переглянувшись, они собираются бежать — но поздно уже, тот их замечает. Улыбается криво — в своем репертуаре, как всегда, с бутылками под курткой, хлебом в руке. Но вроде незлой сегодня. — Пацаны, а ч-че вы по улицам шатаетесь в такую ночь? Чё это у тебя, Турбо, — он машет в сторону несчастных веток, — маленькая какая-то ёлочка. И хоровод какой-то… нда. — Да мы так, проветриться, — тихо отвечает Зима, смотрит куда-то в сторону. Кащей как-то в лице меняется; будто трезвеет немного. Окидывает их взглядом и тяжело вздыхает — вообще на него непохоже, вот так делали училки в классе шестом, когда видели у них неподшитые брюки и рваные портфели. Не ругают почему-то, но всё равно нехорошо. — Совсем дома пиздец? — тихо говорит он, и смотрит как-то так, что Турбо сам выпаливает: — Да наши нажрались уже. Невозможно. Я вот, — он пихает плечом ветки в руках, — на базаре напиздил елки, чтобы хоть не с пустыми руками идти, а у Зимы та же хуйня. Кащей качает головой и принимается шарить по карманам. И — ключи достает. — Идите, бля. Только не расхуярьте там всё, — и сует Турбо в руки, — жрать-то у вас, кроме елки, что есть? Турбо смотрит на Зиму, и пожимает плечами. — Беспризорники. Пиздец, — вздыхает Кащей. Прямо руками ломает хлеб и отдает половину Зиме, — там палка колбасы в подсобке лежит, хоть чего пожуете. Чем богаты. Только такой дед Мороз есть, даже, — он чешет подбородок, — бороды нет. Спиздили. Идите, бля, не мерзните тут. И уходит, не прощаясь, куда-то. Один, с половиной буханки хлеба. — С новым годом! — окликивает его вслед Валера, но тот только машет рукой, не оборачиваясь, и пропадает где-то за желтым пятном света фонаря. Зима ему широко улыбается и разводит руками. — Ну фарт, — Турбо толкает его в плечо, — в качалке тепло, нормально хоть посидим. А мы куда шли-то? — Да либо в схрон, или туда же, — говорит Зима, — я просто дверь собирался ломать. У Валеры как-то на душе теплеет. Идут уже повеселее, Валера вспоминает, как в прошлый новый год от ментов бегали, пока по домам не разошлись, и Зима ему только поддакивает — так-то Турбо, ну, ради красного словца, дорассказывает много чего, а он и не спорит. В качалке прохладно, но всяко лучше, чем на улице быть — и тихо. Приемник есть, и пока Зима возится, ищет, где Кащей посуду держит, Валера падает на диван и с радио разбирается. А ведь так не было никогда — чтобы на Новый год и без всех родственников, родительских гостей; чтобы самим на стол накрывать, пусть и бутерброды — елку ставить, пусть и только ветки. Зато как пахнут, с мороза в теплой каморке. Никогда не было, чтобы они вот так, вдвоем оставались. — А че, может, тут фольга какая-нибудь есть, или я не знаю, — Турбо потирает шею, глядя на еловые ветки, — украсить бы, и вообще. Заебись. Зима смотрит на него заговорщицки, и достает из-под куртки, вместе с початой бутылкой, пакет конфет в блестящих цветных фантиках. — Нагрузку делим, — Зима кидает пакет ему на колени, — ты конфеты жуешь, я фантики кручу. Нитки здесь точно есть, еще тут кому-то из старших руку шили. Валера себя чувствует, будто ему пятнадцать. Ему так-то немногим больше; но он опять смущается, улыбается, потому что Зима, блять, конфет ему притащил. Придумал, как порадовать. Только его. Они тут вдвоем. Валера очень ответственно жует, но делится — через раз отдает Зиме, и так как у него руки-то заняты, приходится так и класть ему прямо в рот. Конфеты эти дурацкие. Валера знает, что он весь красный сидит от того, что Зима касается его кончиков пальцев губами, но это не страшно. Никто ж не увидит. Ветки с цветными фантиками ставят в трехлитровую банку, вытряхнув из неё окурки, и на стол ставят. Приемник уже что-то бурчит про то, какой это был год, и Зима, разлив им в стаканы по чуть-чуть, приваливается к его плечу. Полночь все не приходит — время замерло; сигарета, одна на двоих, не заканчивается, пока переходит от губ к губам. И вся ночь еще впереди, целая ночь. Валера набирается духа, прижимается виском к виску — и прикрывает глаза. Зима рядом с ним дышит ровно — отстраняется на секунду, чтобы руку через плечо перебросить. Он смелее. И еще теплее. Валера думает, что лучше Нового года, чем когда он может тихо греться об Зиму, у него не было.