У Се Ляня много шрамов

У Се Ляня было много шрамов, многие из них стали следствием его собственных издевательств над собой, от которых его пытался отучить Хуа Чэн. Сначала он пытался поговорить с любимым, однако это ни к чему конкретному не привело, поэтому он настоял на посещении психолога, который помог бы разобраться в себе и в своих реакциях на какие-либо события. Хуа Чэн оплатил весь курс лечения в диспансере, покупал лекарства и следил за тем, что бы Се Лянь принимал их строго в назначенное время. Он прочёсывал интернет в поисках способов помочь любимому, но все врачи и психологи давали примерно одинаковый ответ: «Нужно время и лекарства. И конечно же забота» Этого всего было в избытке, и Се Лянь уже стал потихоньку выходить на улицу и общаться с людьми, стал интересоваться новостями и даже решил, что они должны поехать на пикник, как только растает снег. Они освободили одну комнату в большом доме под мастерскую, и Хуа Чэн учил его работать с глиной. Он вставал сзади, чтобы направлять руки Се Ляня, накрывая его ладони своими. — Ну как, Сань Лан, у меня получается? — спрашивал он серьёзно — Конечно, у гэгэ талант, — он целовал его в висок, потом в щёку, а дальше урок заканчивался, потому что единственным объектом внимания становился Се Лянь: его сладкие стоны и шёпот с просьбой продолжать затмевали любые мысли и мешали сосредоточиться. Се Лянь решил научиться готовить по видеоурокам из интернета, которых было так много, что у него разбегались глаза в поисках того, что можно было сделать для его любимого. — Сань Лан, ты только посмотри что я тебе сегодня приготовил! — кричал он из кухни, когда Хуа Чэн возвращался с работы. — Попробуешь? — Конечно, гэгэ! Я так голоден, что съем всё, что ты приготовил. — На этот раз получилось вкусно, — заверял его Се Лянь каждый раз, когда ставил перед ним тарелку. Из раза в раз скорлупы в яичнице становилось все меньше, мясо сгорало реже и всё лучше получались маньтоу, которые почему-то были особенно по душе обоим. Они любили смотреть фильмы по вечерам, закутываясь в один плед и прижимаясь к друг другу так тесно, что в конце концов Се Лянь всегда оказывался у Хуа Чэна на коленях, одариваемый поцелуями, для которых особенно охотно подставлял шею, разрешая любимому хозяйничать так, как ему захочется: целовать или оставлять засосы выбирал именно он. Но Хуа Чэн всегда был нежен и даже после несильных укусов целовал почти невидимый красный след от своих зубов. — Сань Лан, а как же фильм? — слабо протестовал Се Лянь, когда две сильных руки несли его к кровати с хрустящей простынёй — до дрожи холодной и чистой, с лавандовым ароматом ополаскивателя «Ленор» — Потом досмотрим. У Се Ляня много шрамов, и, раздевая его, Хуа Чэн целует каждый, не оставляя ни один без внимания. Се Лянь выгибается в его вечно холодных руках, и не успевает Хуа Чэн даже потянуть за резинку его штанов, как тот уже сладко стонет, стараясь прикоснуться как можно к большей поверхности тела любимого, а когда тот осторожно входит, протяжно выдыхает, запуская пальцы в его волосы. — С-Сань Лааааан, — тянет он, вздрагивая всем телом в ответ на каждый толчок Хуа Чэна. Потом, уже засыпая в его объятьях, Се Лянь вздыхает и расслабляется, чувствуя себя в безопасности. Но бывают и плохие дни, когда Се Лянь отказывается вставать с кровати и молча лежит лицом к стенке несколько часов подряд, а когда встаёт, то отказывается есть, и как будто утрачивает любой интерес к этой жизни. Тогда Хуа Чэн остается дома и присматривает за ним, делая вид, что читает книгу. Он не навязывается к нему, не разговаривает с ним в такие моменты. Он знает, что Се Ляню нужно время, нужны паузы в их отношениях, нужны дни без прикосновений и вообще… Хуа Чэн убирает все острые и колющие предметы подальше и ненавязчиво наблюдает за тем, как Се Лянь пытается что-то нарисовать, потом сминает листок и выбрасывает в угол. Потом ещё один и ещё. И так, пока не закончаться чистые листы или силы. Тогда Се Лянь снова возвращается в постель, лежит обнимая себя за плечи и тихо плачет. Хуа Чэн садиться рядом, не дотрагиваясь до него, и поёт для Се Ляня песню из своего детства. Единственную, которая осталась в памяти как воспоминание о матери. Се Лянь успокаивается через некоторое время и засыпает. Хуа Чэн сидит рядом, но не ложиться, пока он сам не попросит. Бывают и плохие ночи. — Нет…пожалуйста, я не хотел…не нужно, не трогайте его… — бормочил он, ворочаясь с боку на бок, а потом резко открывал глаза и медленно садился в кровати, закрывая лицо руками. — Гэгэ? — шёпотом спрашивает Хуа Чэн, гладя его по спине. — Гэгэ, снова кошмары? — Да…да, Сань Лан. Я разбудил тебя? Прости. — Всё в порядке, — он рисует на его спине невидимые узоры, — хочешь, что бы я ушёл? Иногда Се Лянь отвечает: «да, пожалуйста», и Хуа Чэн перекладывается на диван без всяких вопросов. Но когда он говорит: «нет, не уходи», его обнимают за талию и притягивают к себе, обдавая шею горячим дыханием. — Я тут гэгэ, — говорит Хуа Чэн, —я рядом, мой принц. У Се Ляня много шрамов. Многие из них — результат измывательства над собой. Но Хуа Чэн не допустит того, что появились новые. Ни за что не допустит.