четыре раза, когда у Минхо не получается

Джисон громко сюрпает свою колу, обхватив трубочку губами-сердечками. его любопытные круглые глазки бегают по шумному макдаку, Хан впитывает в себя чужие разговоры, ютясь в самый угол, болтает ногой в тяжелом ботинке, закинутой на другую. Минхо думает – вот это. то, что свербит на самом кончике языка, щекочет под горлом, стонет в груди. это то самое, мучительно рвущееся, неугомонное, неуютное, большое, но хрупкое, как хрустальный воздушный шар. он уж было раскрывает рот, чтобы озвучить затаенное, озвучить спонтанно, неуместно, необдуманно – но его тихий мягкий тон заглушает голос из динамиков, оповещающий, что их заказ готов. Джисон нетерпеливой голодной белкой срывается к стойке. «я люблю тебя». Джисон потуже утягивает поясок серого фартука. он хозяйничает у Минхо на кухне, босой, уютный, а ещё нихрена не умеющий готовить, зато умеющий делать шоу даже из попыток намудрить обычные бутеры с сыром. микроволновка гудит, расплавляя начинку, Минхо поднимается медленно из-за стола, ощущая, как глубоко в глотке у него замирает сердце, тянет руки к тонкой фигурной талии, чтобы обхватить её со спины крепко-крепко и пообещать никогда не отпускать… что-то в этой самой микроволновке взрывается с тихим шипением. Джисон оглушительно матерится. «я люблю тебя». на третий раз он просто-напросто уже не решается. момент подходящий как нельзя. им не мешает абсолютно ничего. они тащатся по домам, лениво катя велики руками, под кроссовками хрустит галька, над горизонтом занимается рыжий закат. тихо. блаженно. пустынно. Джисон задумчивый, уставший и все еще прекрасен, как чертов сонет. солнце пускает по коже его загорелых щечек последних блестящих зайчиков. Минхо поцеловал бы каждого, провожая, обещая ласкать и греть медовую кожу ночами, когда на смену лучам приходит холодный месяц, но он раскрывает рот, и с губ не срывается ни звука. никто и ничего не мешает, кроме его чертовой трусости. вестимо, Бог троицу не так уж и любит. но зато… «я люблю тебя». университетские упыри – из тех, кто третий год на втором курсе, потому что беспросветно тупы и ленивы – докапываются до Минхо на подходах к крыльцу. – че за бабскую хрень ты тут насасываешь? показать тебе, что такое нормальные пацанские сиги? Минхо закатывает глаза, кидая одноразку в карман просторной ветровки, и неторопливо поворачивается, намереваясь раз и навсегда заткнуть чужие тявкалки. он мысленно уже прощается со своими планами успеть на первую пару, но перед его лицом вдруг возникает знакомая лохматая макушка, и… черт. хорошо, что Джисон не может видеть затылком минхов очарованно-восхищенный взгляд. Хан напирает на придурков, бесстрашно пихая их в плечи, цедит что-то злобно-ругательное, ставя на место так филигранно, что никто его не останавливает, когда он с гордым равнодушием разворачивается и независимо продолжает путь на ступеньки. бросает Минхо что-то вроде «погнали, опаздываем», а Минхо – все еще замерший на волне ошалелого фанатизма – шепчет ему в спину заветное, заглушенное утренним галдежом. «я люблю тебя». – я люблю тебя. Минхо запинается на полуслове, расширяя веки почти до боли. по-глупому хлопает глазами, невидяще пялится в рассекающие черное небо новогодние фейерверки. признанию Джисона не мешает ни грохот салютов, ни робость, ни их активно празднующие за стенкой друзья. признание Джисона разрезает воздух уверенно, неумолимо, неотвратимо. Минхо переводит на него недоверчивый взгляд – серьезная мордашка, волнительно обкусанные губы, тревожно надломленные брови. – я люблю тебя, хен, – повторяет Джисон весомо, глядя в глаза. готовый встречать любой удар лицом к лицу, раскрывший грудь под взведенным курком, светлый, сильный, прекрасный Джисон… – это я… – возмущено находится Минхо, задохнувшись, – это вообще-то я тебя люблю. Джисон вздергивает брови в мягком медленном удивлении. – ясно тебе? – выдавливает окончательно раскрасневшийся Минхо и отворачивается от Хана, чтобы просто-напросто не заскулить в его хорошенькое растроганное личико. Джисон прижимается к нему так, как прижимают ладонь к ушибленному месту.